Раненый город - Иван Днестрянский

Из фойе гостиницы выползает Жорж.

— Присаживайся, Жоржик, — гостеприимно приглашает Серж своего постоянного компаньона.

Колобок садится и нашаривает в кармане портсигар. Протягиваю ему недавно приобретенный свой. Он игнорирует.

— О чем грустят отцы-командиры?

Жорж достает и открывает свою табакерку. Ну конечно, нужно ему потрошить мои «Зимбру»! У них еще есть «Золотое руно»! По аромату Сержева дыма мог бы догадаться!

— Да все о вас, дорогие подчиненные!

— Ой, растрогал! У тебя-то какая забота?

— Сейчас Кацап снова как свинья нажрется. И Тятя, может быть, тоже.

— Пойти, что ли, помочь?

— Не сейчас. Чуть позже. Срань болотная отвалит с халявы, тогда пойдем.

— Вас ист дас,[69]как ты говоришь, «срань болотная»? — отзывается вопросом Жорж.

— Оперуполномоченные.

— А! Тогда понятно… Хорошая все-таки штука — мир. Бабье лето какое! Погодка — красота! Сколько раз мечтали так просто здесь посидеть! И вот теперь сидят, как сычи. — Глаголя этот жизнерадостный спич, Колобок поудобнее вкручивается в скамейку рядом со мной. Что-то он сегодня говорлив.

— Мы ж хотели после победы, а не черт знает как! — кисло бросает Достоевский.

— Ну, это не причина!

— Да отстань ты. Мы не грустим. Лень просто! — отзываюсь я.

— Умгу, — кратким отзывом подтверждает Серж.

— Классное было лето! Лучше бы я вместо этого городишки пролежал бы под яблоней у ставочка. В садах все ветки — до земли! В правой руке — удочка, левую протягиваешь — и грызешь джонатан или белый налив.

Колобок определенно настроен лирически. И несколько часов перед этим где-то пропадал. У девок был, что ли?

— Скоро от твоего поросячьего счастья в селах все коровы с козами передохнут!

— Это почему же?

— Почему-почему, — дразнит его Серж. — Сожрут их казаки, баста!

— Я же сказал сдохнут, а не сожрут.

— Тогда объясняй!

— Чего объяснять? Урожай в самом деле огромный. И не убирает никто. Не видели, что ли? Под деревьями красно от яблок и прочего. Осы кусаться перестали, от обжорства падают на лету! В сады скот забредает и жрет. И после травы переварить падалицу не может. Копыта у них крючит, животы раздувает — и капут, заворот кишок.

— Ужас! Неужто такое от фруктов бывает?

— Глянь! Признался-таки, что козел, — боится! — резюмирует опасения напарника благодушествующий Достоевский.

Жорж по старой привычке этой язвы не замечает.

— А местами падалица и вовсе слоем бродит, бакш от браги до небес стоит! Скотина, нажравшись, лежит пьяная в стельку. Последний раз ехал — десяток овец у осыпавшегося виноградника видел. Никакие. Даже стоять не могли. Хозяин с пастухом как раз подогнали грузовик и кидали их в кузов.

— Скоро и мы тоже… Подниматься не пора?!

Лениво делаю Сержу тормозящий жест рукой. Пропить остатки мозгов, как Федя и Тятя, мы успеем. Лучше еще немного подразним Жоржа, не успевшего охладеть от проявленного нами цинизма.

— Эх! Может, к воде лавку подтащим? — с другого боку заходит Колобок на тему. Но желающих тащить нет.

— А может, тебе и удочку принести?

— Нудятина! Зачем с удочкой сидеть, когда гранату бросить можно? — критикует мою идею Серж.

— От гранаты толку нет. С пацанами проверяли. Бултых, бабах — и одна дохлая жаба плавает.

— Надо было бросить две.

— Ну и две жабы было бы.

— Некультурный ты человек, Жорж! По французским меркам очень прилично! Такой деликатес всплыл!

— Вот сам и жри!

— Я в конце июня, когда жрать совсем нечего было, об этом уже подумывал.

— Фу-у!

— А что, раков жрать, что ли? Не знаешь, чем в Днестре они уже полгода питаются?!