Орлиное сердце - Борис Иосифович Слободянюк

Петра были сдержанны, нерешительны, а мысленно он целовал Наталку, поднимал ее на руках, говорил ей самые нежные слова. Уже не раз, оставшись с Наталкой наедине, порывался он признаться, что любит ее всем сердцем. Хотелось сжать девушку в объятиях, прильнуть к ее устам, будто к живому источнику. Он чувствовал, как клокочет его кровь, и сердцем угадывал, что то же самое испытывала и Наталка, но при первой же мысли о своих намерениях Петр краснел и сердце его начинало биться тревожно. Ох, что ни говорите, а любовь — это не такое простое дело, не такое легкое, как то кажется вначале. Ей-богу, легче было пробраться в английские окопы средь темной ночи и привести оттуда «языка», чем объясняться в любви… Пусть уж при следующей встрече. Встреч, правда, было не так и много. Проклятущий Гавкун гоняет девушку на самую тяжелую работу, придирается. Не может, видно, забыть встречу с Петром.

Петр и Наталка садятся на широкий пенек у ракитника. Он легонько кладет ей на плечо руку, перебирает толстую девичью косу. А коса шелковистая, нежная, как хорошо вычесанная льняная пряжа.

Наталка вздыхает, приникает к крепкому плечу — возле него спокойно, приятно, радостно. Прижмешься и забудешь про все на свете: и про то, что завтра с росой бежать на панские поля, и про нагайку Гавкуна, и про вечные заботы дома, и про всю крепостную долю…

— А знаешь, Петро, я тебя впервые увидела как раз здесь, возле этого ракитника, — тихонько вспоминает Наталка.

— Знаю, голубонька, — наклоняется к ней матрос. — Я вот там стоял с учителем, а ты запела. Наверное, не только я, а и соловьи тогда заслушались твоим пением.

Петр крепче обнял девушку, и сердце в ее груди сладко замерло. «Любит ли он меня так, как я его?» — думалось ей.

— А правду ли говорят люди, что тот спесивый Гнатко, то ничтожество, добивается согласия пана на брак с тобой? — вдруг спросил Петр, и в голосе его послышалась тревога.

— Ой, Петрик мой, соколик сизокрыленький! — горячо заговорила дивчина. — Видно, добивается. Старый Скыба приходил к моему отцу. Говорил: если по доброму миру не захотите, то пан вас заставит отдать Наталку за моего Гната. Но ведь противен он мне, ненавижу я его… Петрику, не дай меня в обиду, ведь погибну я там с печали и горя, высохну со скорби за тобою. Руки на себя наложу!.. Один ты у меня на всем свете белом… Как солнышко ясное.

Петра обдала горячая волна нежности. Еще крепче обнял, он теплые девичьи плечи, прижал голову Наталки к своей груди, чтобы утихомирить стук своего сердца, которое билось, казалось, на весь ракитник, как большой церковный колокол во время пожара.

— Чаечка моя! Ласточка! Да я всю душу вытрясу из того Гнатка! Не быть этому! Вовек не быть! — с гневом прошептал Петр и, помолчав немного, смущённо и взволнованно добавил: — Я уже давно хотел тебе сказать… Признаться тебе, что… я… тебя…

Наталка поняла. Да нужно ли еще признаваться, когда она сама все видит, чувствует? Обвила шею любимого руками, прижалась к нему.

— Я знаю, что ты хотел сказать, — зашептала она ему на ухо. — Я тоже тебя люблю… На всю жизнь…

В груди Петра все ликовало. Наталка сидела вот тут, рядом, обнимала его за шею теплыми руками, обдавала своим горячим дыханием, а он гладил эти руки, прижимал к сердцу.

— Я пришлю сватов. А осенью поженимся. Так ведь? Согласна ли?

Из девичьих очей потекли радостные слезы.

— Тато хочет, чтобы ты пристал в приймы [2]. А потом, может, и свою халупу как-нибудь слепим, — начала уже мечтать Наталка. — Настанет же когда-нибудь облегчение людям. Все говорят, что вот-вот выйдет воля… Как ты думаешь, Петрик?

Матрос задумчиво склонил голову.

— Воля? Должна быть, уж очень паны угнетают крепостных. Как скотину… А мы ведь все-таки люди, не собаки. Слышал я, что во многих губерниях мужики за вилы да за топоры берутся. Да и у нас тоже не так спокойно. Царь же должен все это видеть!.. Будет! Обязательно будет воля, Наталка! Какое это счастье для человека — воля!..

Так сидели они ночью вдвоем, мечтая о будущем… Холодной начищенной медью поблескивал месяц, маленькими свечками мерцали звезды. Сияние месяца отражалось в реке, и казалось, что на воде зацвела большая золотая лилия с длинным светлым корнем, который вырастал с самого дна реки. Вокруг в хатах не было видно ни огонька: не по карману крепостному освещение, да и сидеть вечерами некогда — с рассветом ожидает панская работа.

Кругом темно и тихо. Вся природа погрузилась в сон. Не спят только два влюбленных сердца, чистые, словно степные источнику, и светлые, словно раннее солнышко. И хотя жизнь вокруг тоже темная, как вот эта ночь, эти сердца все же горят своей радостью и живут надеждой.

Наталка прижимается к Петру, дотрагивается рукой до медалей и крестов на его груди. Они холодные и мокрые то ли от ночной росы, то ли от Наталкиных слез. Девушка перебирает их пальцами и задумывается.

— Петрику, — обращается она к своему любимому. — А за что тебе дали эти кресты и медали?

— Это долго рассказывать, — неохотно говорит матрос.

— А ты расскажи… Хотя немножко. Люди разное передают, а сам ты никогда не рассказывал. Ну хотя бы вот этот первый крестик… — Наталка коснулась указательным пальцем Георгиевского креста.

Петр вздохнул.

— Это еще на «Иегудииле» заслужил, — ответил коротко и умолк.

— А что это — «Гудиил»?

— Наш линейный корабль так назывался — «Иегудиил», — уже охотнее объяснил матрос, — Большая посудина была. Я на нем несколько лет плавал… В тридцатом флотском экипаже комендором был.

— Кем был?

— Комендором. Бомбардиром, значит, артиллеристом! Так назывался тот, кто из корабельных пушек стреляет, — уже совсем оживился Петр. — Когда на Севастополь начали наступать чужеземные войска, мы стояли на боевой позиции против Южной бухты. Приказ нам был такой: поддержать корабельными пушками наши бастионы…

Петр весь отдался воспоминаниям. Возле Наталки сидел уже не застенчивый парубок, который боялся обнять девушку и сказать ей о своей любви… Нет, это был бесстрашный севастопольский воин. Наталка слушала рассказ, и перед ней вставали героические грозные картины…

Бьют французские мортиры по русским ложементам [3]. Словно молнии летят вражеские бомбы, падают, шипят, разрываются, осыпая раскаленным металлом русских воинов. Наши пушки посылают в ответ свои бомбы. Вокруг гул, дым, стоны, крики… Уже умолкла одна русская батарея. Вышла из строя другая. Из английских укреплений поднимаются солдаты и все быстрее, быстрее движутся