Вихрь - Йожеф Дарваш

— Боюсь.

— Боишься и все-таки хочешь идти?

— Да, потому что я верю в господа бога, Митрофан. А ты не веришь?

— Я верю в людей…

Несколько томительно долгих часов пришлось ждать, пока затихла стрельба. И погода за это время несколько утихомирилась. Митрофан съел банку кисловатого вишневого компота и задремал. Во сне его начало лихорадить.

Он звал какую-то Ольгу, вспоминал какого-то профессора, а потом вдруг начал цитировать «Лесного царя» Гете:

Кто скачет, кто мчится

Под хладною мглой?

Ездок запоздалый,

С ним сын молодой…

Затем с трудом открыв усталые веки, солдат так тихо, что его с трудом можно было понять, попросил:

— Воды… отец… воды…

Маркуш нерешительно встал.

— Иду, Митрофан… сейчас принесу… ты только подожди немного… Лежи спокойно…

«Нужно бы компресс сделать раненому да и угля принести в очаг… надо идти… Надо преодолеть страх…»

Одно помогало патеру в борьбе со страхом — мысль, что он должен сделать это не для себя, а для своего ближнего. В те моменты, когда монастырская братия испытывала затруднения с продовольствием, настоятель, бывало, говорил: «Патер Маркуш выручит. Он хоть что достанет. У него это хорошо получается».

И Маркуш действительно все доставал. Если его с первого раза отсылали ни с чем, он уходил, но вскоре снова появлялся, просил, умолял до тех пор, пока не добивался своего. Он заходил даже в гетто. Если его выгоняли, он снова шел туда…

Набравшись смелости, патер вышел из помещения и принес угля для печки, а уж после этого отправился за водой, захватив с собой две посудины.

Было темно, как ночью. Пошел снег. Ветер шумел в развороченной крыше собора.

Патер наполнил водой первую посудину.

«А русский там лежит в горячке… — думал он. — Как хорошо быть сильным и молодым… А меня за бабку принял… Сказал, что верит в людей».

Когда священник наполнял водой вторую посудину, то услышал скрип снега. Он оглянулся. Метрах в пяти от него стоял эсэсовец в черной форме, на спину которого была наброшена белая простыня вместо маскхалата. Двое других ползли по-пластунски.

— Это ты, поп, унес отсюда раненого русского?

Ноги у патера чуть не подкосились, но он ответил:

— Так точно, господин офицер!

Безукоризненное немецкое произношение патера удивило эсэсовца и уже более мягким тоном он сказал:

— Пошли быстрее, мы его заберем и допросим. Он нам расскажет о расположении русских частей!

— Нет, господин офицер… он ведь раненый… стены монастыря всем дают убежище…

Эсэсовец выхватил из кобуры пистолет и сухо хихикнул:

— Убежище большевику?.. Безбожнику?

— Я не позволю вам, господин офицер… Извините меня, но… это просто невозможно…

Двое гитлеровцев тем временем подползли ближе.

— Ладно! Хватит! Заткнись! — крикнул офицер, грозя пистолетом…

— Пошли! Быстро, быстро!

Страх словно парализовал патера; споткнувшись, он упал. «Скажу-ка я ему, что не могу идти, — мелькнуло в голове у Маркуша, но смелости произнести эти слова у него не хватило. — Ведь он меня сразу же убьет на месте!» И он забормотал вполголоса молитву.

— Пошли, пошли, церковная крыса!

— Господин офицер, вы верите в бога? — взмолился патер.

— Фюрер — мой бог! — Эсэсовец пнул священника ногой. — Вставай!

В этот момент над головой Маркуша просвистели пули: это русские дали очередь из автомата, стараясь, видимо, попасть в гитлеровцев. Двое фашистов, не вставая о земли, поползли назад. Офицер-эсэсовец, выругавшись, свалился на землю. Он был ранен. Маркуш с трудом встал.

— Унеси меня отсюда… не бросай здесь… — простонал раненый офицер. — Не бросай меня, святой отец, я ведь тоже католик…

Патер поволок раненого по снегу. За ними тянулся кровавый след. Затащив раненого во двор, патер потел забрать ведра с водой. Вернувшись, он почувствовал страшную усталость, будто нес на себе целый мир. Воздух из легких вырывался со свистом. Страх все еще не прошел, но отдыхать долго было некогда.

— Обхвати меня за шею и старайся идти, а то я один не справлюсь с тобой, — попросил патер гитлеровца, таща его через двор.

Услышав шаги, раненый Митрофан спросил:

— Принес воды, патер?

— Принес, Митрофан, принес, но наберись немного терпения, тут еще один раненый…

Увидев, что что за раненый, русский вытащил из-под подушки автомат, но затем, словно передумав, засунул его обратно и жадно припал ртом к посудине с водой.

Маркуш тем временем перевязывал стонущего гитлеровца. Он оказался совсем еще зеленым юнцом.

Несколько глотков холодной воды освежили Митрофана. Раненый гитлеровец впал в беспамятство, лежал рядом, всего в трех-четырех метрах от него. Между ними на табуреточке молча сидел священник. Часы с боем показывали десять часов.

— Скажи, отец, на чьей ты все-таки стороне? — вдруг спросил Митрофан.

— Я сам по себе, сын мой…

— Не понимаю я тебя, хотя ты и хороший человек…

Проговорив это, русский затих. Земля под ним время от времени дрожала мелкой дрожью, крыша над головой тоже.

В бреду Митрофан снова звал свою Ольгу, а гитлеровец призывал своих солдат идти в атаку. Маркуш, склонив голову на грудь, похрапывал, сидя на табуретке.

Стоит досчитать до шестидесяти, и пройдет минута. Досчитаешь до трех тысяч шестисот — пройдет час. Восемьдесят тысяч четыреста — целые сутки.

А чтобы прошла неделя, нужно досчитать до шестисот четырех тысяч восьмисот…

Целая неделя прошла в развалинах заброшенного монастыря… Снежный буран и тот устал бушевать. Утихомирился. Небо стало высоким, облака — редкими. Пушки замолкли, тишину нарушала лишь ружейно-пулеметная стрельба, которую вели вокруг замка, стоящего на горе.

Солдаты, ходившие в белых маскхалатах, сняли свое маскировочное одеяние и готовились к наступлению, расхаживая среди замолкнувших орудий. В конце соседней улицы на снегу в беспорядке валялись трупы противника — гитлеровцы и хортисты, многие с обмороженными, искаженными страхом лицами.

Возле советских солдат сновали любопытные ребятишки, внимательно слушали непонятную им русскую речь. По-смешному мешая русские, венгерские и немецкие слова, размахивая руками, разговаривали с солдатами.

Паренек в рваной одежде, видимо, предводитель у мальчишек, подойдя к старшине, украинцу с огромными усами, спросил:

— Дядя, у вас есть дети?

Старшина шутливо щелкнул паренька по лбу и сказал:

— А как же! Трое. Двое хлопцев и дочка… — И он показал это на пальцах. — А у тебя есть братья и сестры?

— Я самый старший… И еще пять…

— А где твой отец?

— Отец капут… война… река Дон…

Небольшого роста веснушчатый мальчишка вертелся около солдата-татарина, сидевшего на орудийном лафете. Макая кусок хлеба в котелок с сахарным песком, солдат аппетитно ел. Мальчуган рядом глотал слюнки.

— Иван, дай! — не выдержал он.

Татарин не перестал жевать и не стал объяснять, что он не Иван, а Ахмет.

— Кенер[26]… —