Человечность - Михаил Павлович Маношкин

Да, засиделся, пора бы и Афанасьеву на повышение, но это уж другой вопрос.

— Все-таки я подам, как хотел, — сказал он. — Это мои старики, а Крылов не вылезает с передовой второй год.

Водка и этот неофициальный тон повлияли на Луковкина, он стал сговорчивее.

— Ладно, подавай. Только, сам знаешь, наверху все равно не согласятся.

Афанасьев вышел на улицу. Дул теплый ветер, земля заметно подсыхала. Сбоку дороги капитан из особого отдела разговаривал с Ивановым. Дожидаясь лейтенанта, Афанасьев присел у землянки покурить.

Едва Иванов ушел от Луковкина, как столкнулся с начальником особого отдела.

— Хорошая погода, лейтенант, не правда?

— Смотря для кого.

— Прогуляемся?

— Если вам надо что-то сказать мне, давайте без предисловий.

— Ну-ну, не так серьезно, лейтенант. Не буду надолго отрывать вас от работы. Дело вот какое: нам стало известно, что вы в присутствии подчиненных назвали наше наступление. «бойней». Правда?

— Какая же… сука накапала об этом!..

— Не забывайтесь, лейтенант. Но вас… можно понять.

— Не в бирюльки играем — тут война.

— Ну и что — что война? А в общем, это так, к слову. Можете идти.

Видя, что Иванов направился к дороге, Афанасьев окликнул его.

— Я тебя жду. Ты чего?

— Да так, ерунда. Кому война, а кому… черт знает что. Как с ребятами?

— Согласился с моими предложениями.

— И то хлеб. Пошли.

Они повернули в сторону передовой.

27

СОВСЕМ ИНАЯ ВОЙНА

Актовый зал института был полон: выступали фронтовые поэты.

Левка Грошов, по своему обыкновению, сидел не шелохнувшись, и Рая Павлова невольно позавидовала такой сосредоточенности. Она смертельно скучала на этой литературной встрече и с трудом сдерживала зевоту. Но высидеть до конца у нее так и не хватило сил.

— Мне пора.

— Ты куда? — встрепенулся Левка.

— Мне надо встретить и устроить родственницу.

Левка проводил ее в фойе. Он еле-еле скрывал свое раздражение тем, что она так небрежно держалась с ним.

— Вечером ты свободна?

— Увы, нет. Теперь у меня довольно хлопот.

— Жаль, я хотел пригласить тебя.

— Ничего не поделаешь, Лева, в другой раз.

Она пошла к двери, он опять жадно разглядывал ее крепкую фигуру, которая все сильнее будоражила его.

Что-то неладное творилось с Левкой, он будто перестал принадлежать себе. До сих пор все давалось ему легко, а тут он не продвинулся ни на шаг. Такого с ним еще не бывало. Рая делала вид, что не замечала его состояния, а с лица у нее не сходило выражение абсолютной уверенности в себе: «Уж я-то не ошибаюсь, я все предусмотрела, меня не проведешь!»

Эта уверенность и поколебала Левку. Он даже не догадывался, что у Раи были секреты, которые она не намеревалась открыть ему, и что сам он значил для нее гораздо меньше, чем она для него, — это и давало ей власть над ним.

Удерживала она у себя Левку не без умысла: он честолюбив, удачлив, умел устраивать личные дела, и семья у него немало значила. Чем не муж? Но она не торопила события — все хорошенько обдумать не мешало. Левка, конечно, — то, что надо, но и Николай Алексеевич неплох — а вчера он был в ударе! Бедненький, ради нее он и жену бросит. Не лучший, конечно, вариант, но возможный: Николай Алексеевич хотя и староват, зато влиятелен. Если бы не он, торчать Павловым до сих пор в Сибири.

Хмурый, недовольный, Левка вернулся в зал, сел на свое место и затих, будто ловил каждое слово краснощекого рифмоплета:

Фронт бурлит, как в колхозе страда!

А перед нами она, вода!

Что вон там, у зеленой сосны? —

Мы пришли здесь не видеть сны,

Мы на запад ломим стеной,

И друзья боевые со мной.

«Черт знает что, — кипел Левка, глядя на впавшего в поэтический экстаз литературствующего идиота. — Я ей это припомню. Как с мальчишкой».

Трепещи ты, нацистский враг,

От лихих комсомольских атак!

Ты прокрался ужом на восток —

Перебьем тебя в порошок!..

«Ну какие у нее дела? — Левке хотелось отхлестать кого-нибудь по щекам. Здоровяк, нараспев читавший свои вирши, раздражал его. — И чего все они, черт побери, так завывают!..»

Но Левка никого не отхлестал. Он дождался конца встречи, вежливо поаплодировал гостям и не спеша покинул зал. Обида на Раю не мешала ему быть внимательным к заведующему кафедрой, который шел рядом.

А Рая из института направилась в парикмахерскую: до вечера надо было привести себя в надлежащий вид.

Она заняла очередь, села у окна, пыталась читать, но вскоре захлопнула книгу. Какая скука этот старославянский! Наверное, ей вообще не следовало поступать на филфак. Впрочем, не все ли равно, где учиться? Главное — получше устроиться в жизни — вот в чем нельзя ошибиться. С Левкой все ясно — этот от нее не уйдет: как она захочет, так и будет. А вот с Николаем Алексеевичем посложнее. Человек-то он надежный, с прочным положением, да староват, надолго его не хватит. Потом алименты. Он-то на все готов — в Колонный зал пригласил, даже не опасается, что увидят.

Рае и в голову не приходило, что гораздо больше Николая Алексеевича рисковала она сама. Она запутывалась в маленьких хитростях, которыми обставила свои отношения с людьми. Будь она терпеливее с Левкой, она знала бы, что он тоже хотел пригласить ее в Колонный зал. Не знала она также, что Вера Нефедовна Шуркова и Николай Алексеевич Попаликин знакомы. У кинотеатра, неподалеку от парикмахерской, остановился взвод солдат, и Рая неожиданно увидела Пашу Карасева. Ее очередь подойдет не раньше, чем через полчаса — можно было поговорить с Пашей. Встрече Паша обрадовался чрезвычайно, но времени у него было немного, и он успел сообщить о себе самое общее: все у него в порядке, службой доволен. На его вопрос, как у нее дела, Рая отшутилась:

— В основном бездельничаем, а сегодня у нас были поэты с фронта.

— Кто? — поинтересовался Паша.

— «А перед нами она, вода!..» — продекламировала Рая. Пашина серьезность забавляла ее.

— По-моему, у нас они тоже были. По крайней мере эта «вода» была.

— Ну как — понравилось?

— О поэтической стороне промолчу, а как факт — любопытно.

Рае стало совсем весело с чудаковатым Пашей. Но она ошибалась, полагая, что он — наивный простак. Паша