Солдат великой войны - Марк Хелприн

Алессандро быстро взбирался по широким уступам, на удивление свободным от снега. В темноте он не мог видеть ничего под собой, отсутствие света и туман лишали его подробностей, вызывающих головокружение, создавали ощущение, будто он по-прежнему на земле, способствовали стремительному продвижению к цели. До войны он бы назвал такой подъем безрассудным. Иллюзия непрерывного движения способствовала тому, что альпинист думал только о следующей опоре, и особо крепкие опоры ему не требовались, потому что задерживаться на них он не собирался.

Именно так Алессандро одолел более трехсот метров, разговаривая сам с собой, мгновенно оставляя опоры ради следующих, шумно дыша, забывая отдохнуть, когда добирался до уступа или трещины, отходящей в сторону от расщелины. Не переводя дух, продолжал подъем, хватая ртом воздух.

Остановился в начале самой сложной части маршрута, которую они с Рафи называли перевернутой воронкой. Здесь расщелина перестала отклоняться влево и пятьдесят метров шла вертикально вверх, после чего опять начинался наклон. Сорок метров подъема особых проблем не вызывали. Размером расщелина напоминала трубу, и опор хватало с лихвой. Но первые десять метров вертикального участка формой напоминали воронку, открытую слева. Здесь требовалась точная координация движений рук и ног, большая сила и рост. Рафи, гораздо выше Алессандро, всегда шел первым, надежно застрахованный от падения, при дневном свете, без льда и снега. Но и тогда участок давался им не без труда.

Закрепив рюкзак и веревку, Алессандро достал молоток и проверил большой крюк, ранее вбитый в скалу. Затем установил самостраховку, привязался и повернулся к воронке.

Другую сторону покрывал лед. Он не сомневался, что ничего у него не получится. Однако Рафи дважды проходил воронку первым, а Алессандро вторым. Руки, мышцы живота и бедра болели, но вниз он не свалился.

Начал Алессандро осторожно и предельно внимательно. Опоры были узкими, некоторые покрывал лед, и скоро он добрался до места, где сила тяжести начала оттягивать назад, отрывала от воронки. Хотя он и пытался контролировать мышцы, его била дрожь, словно у него начался припадок. Еще пять секунд, и его бы сбросило с горы. Если бы веревка выдержала, он бы остался в живых, но не исключено, что сломал бы ребра. А если бы и ничего не повредил, едва ли смог вскарабкаться назад и раскачивался бы на веревке, пока не умер.

Прошло две секунды. Он почти смирился с худшим. Поднял голову. И прямо над собой увидел крюк, до которого мог дотянуться. Кто-то проходил воронку более обстоятельно, чем они с Рафи, и вогнал крюк в скалу. Алессандро понятия не имел, выдержит ли крюк вес его тела – еле мог его разглядеть, – но других вариантов не было.

В последнюю секунду он глубоко вздохнул, чтобы унять дрожь. В случае неудачи падение было неминуемо. Он начал отрываться от скалы, используя опорную ногу как ось вращения. У него было лишь мгновение, доля секунды, чтобы превратить падение в прыжок, и он это сделал.

Закричал, расслабив легкие и придав телу большую гибкость. Правая рука схватилась за крюк, средний палец вошел в центральное отверстие.

Он повис на пальце, изогнулся и уперся ногами в противоположную стену воронки. Они сшибли сосульку, соскользнули, и он опять повис на пальце. Еще раз изогнулся и выбросил ноги вперед. На этот раз нашел опору ниже крюка, схватился за нее левой рукой и оттолкнулся, чтобы придать ногам дополнительный импульс.

Сосулька висела на краю выступа, достаточно большого, чтобы на нем можно было присесть. Так что ноги Алессандро теперь держались крепко.

Не решаясь отпустить крюк, Алессандро начал ощупывать стену левой рукой. Нашел достаточно прочную опору, чтобы отцепиться от крюка и двинуть вверх уже правую руку. Напрягая мышцы живота, начал подниматься, хотя стену по большей части покрывал гладкий лед.

Наконец правой рукой нашарил уступ с небольшой выемкой. Схватился за нее, потом левой нашел трещину, в которую засунул три пальца. Оттолкнулся ногами, возвращая их к той стороне воронки, по которой поднимался, поискал и нащупал опору, после чего уверенно продолжил подъем.

* * *

На рассвете, когда облака поднимались и напоминали белые короны на фоне синего неба, он добрался до напарника Рафи, который висел на веревке, покачиваясь на ветру. Алессандро не видел ни лица, ни рук. Нога в ботинке торчала под странным углом. Он поднял капюшон, чтобы не мерзла голова, и его присыпало снегом.

Перережь Алессандро веревку, в полете тело могло несколько раз стукнуться о выступы скал. А потом исчезнуть в реке, которая бежала у подножия горы. А не перережь, тело болталось бы в воздухе много месяцев, пока веревка не сгниет или не перетрется о скалы, когда тело раскачивает ветром. И телу все равно пришлось бы биться о выступы, прежде чем упасть на землю или в воду. Шансы, что тело обнаружат, были сейчас, пожалуй, выше, и тогда о гибели альпийского стрелка сообщили бы жене в Падуе или Вероне или родителям в Милане, лишив их напрасной надежды. Алессандро раскрыл нож и восемью ударами перерезал веревку. Тело беззвучно полетело вниз. Только что висело в метре под ним, и разом исчезло.

К тому времени, как он добрался до Рафи, солнце уже поднялось из-за гор. Рафи лежал неподвижно в позе зародыша, прижавшись спиной к каменной стене, прикрываясь рюкзаком вместо одеяла.

Алессандро на четвереньках пополз к нему. Наклонился к Рафи, открыл его лицо.

– Рафи. – Потряс его, но Рафи не открывал глаза.

Дрожащими, покусанными морозом руками Алессандро достал из своего рюкзака маленькую фляжку с граппой, открутил крышку. Поднес горлышко к губам Рафи, надеясь, что огонь граппы приведет его в чувство.

– Рафи, – взмолился он, потирая рукой холодные щеки.

Когда граппа полилась по подбородку, он сердито тряхнул друга. Он же видел, как грудь Рафи поднимается и опускается. Расстегнул куртку Рафи. Сунул руку внутрь. Сердце не билось, кожа замерзла.

Алессандро так устал, что, даже не привязавшись, лег на уступ и заснул. Солнце светило так ярко, что ему пришлось прикрыть глаза рукой. Если б он повернулся во сне, отправился бы в последний полет.

* * *

Когда он проснулся, ветер стих, а солнце жгло его обгоревшее лицо. Он повернулся к Рафи. Алессандро хотел спустить его вниз и полагал, что ему это по силам. Еще не наступил полдень, было тепло, руки он не отморозил, веревки хватало.

Как выяснилось, самое трудное – оторвать руки Рафи от боков, чтобы обвязать грудь веревкой. Тело окоченело. Попытка дернуть за кисти ничего не дала: до локтя рука двигалась, выше – нет. Алессандро пришлось воспользоваться ледорубом, как рычагом, чтобы оторвать верхние части рук. Обращение с телом Рафи, точно с бревном или доской, ужасало, вызывало тошноту, печалило. В книгах и в театре к покойникам относились с нежностью: прикасались легонько, целовали, накрывали невесомым саваном, который ложился на лицо как пушинка. В литературе древних с телом обращались даже с большей осторожностью, чем с младенцем, а в то утро Алессандро сбросил одно тело на лед и камень с высоты тысячи метров, а у второго ледорубом отрывал руки от боков. Только Бог, похоже, умел обращаться с мертвыми, поднимал, не повреждая, выказывал должное почтение.