Ангелы Суджи - Владимир Дмитриевич Пронский

или как у сержанта Силантьева, которым управляет и постоянно дует ему в уши жена, как понял Земляков. Только у Медведева иной мотив ‒ месть за погибшего сына. Он пока не знал, что толкнуло на фронт Виктора Карпова, но, сдаётся, что и у него какие-то вынужденные обстоятельства. «Вот и получается, ‒ думал Земляков, ‒ что большинство нас здесь собралось не по доброй воле, какой-то крайний случай заставил это сделать. Но почему тогда это большинство, если можно так сказать, подневольных нисколько не тяготятся этим обстоятельством: не хитрят, не юлят. Спросили у них, кто готов идти на спецоперацию ‒ все согласились. Другой вопрос, что отобрали не всех, а так-то проявили душевный порыв, не заставили себя упрашивать, соглашаясь, например, за дополнительное вознаграждение. Нет, никто и не подумал об этом. Или у русского, а шире ‒ российского народа, так устроено сознание, что все беды и невзгоды, томящие в обычной жизни, в грозное время заставляют сплачиваться, не отсиживаться за спинами. И человек забывает о самом себе, бьётся за общее дело». Подумал Земляков ещё и о том, что много, очень много и таких, кто всеми неправдами пытается спасти свою душонку, будто спасётся навсегда. Конечно, кому-то удаётся это сделать на время, но к большинству рано или поздно приходит расплата, и формы этой расплаты разные, но все они не в пользу пугливых зайцев, которые бегают и бегают, а всё равно в конце концов оказываются в чьих-то зубах…». Мысли, мысли ‒ они, как и труба, нескончаемы. И сколько ни пытайся избавиться от них, они становятся лишь прилипчивее. Гонишь их, а они сильнее приклеиваются.

После четвёртой, кажется, остановки вдруг взбунтовался Карпов, когда уселись вдалеке от отдушины. Увидев подошедшего Силантьева, он слёзно и тихо попросил, не желая шуметь у отдушины:

‒ Товарищ сержант, разрешите закурить? Только две затяжки. Ребята не против!

‒ Он спрашивал у вас? ‒ поинтересовался Силантьев.

Все промолчали.

‒ Ну, вот видишь. Хотя молчание ‒ знак согласия, но врать всё равно нехорошо.

‒ Пусть закурит, ‒ неожиданно сказал Медведев. ‒ А то он весь мозг проест.

‒ Две затяжки… Не более… ‒ нехотя согласился Силантьев.

Карпов сразу засуетился, достал сигареты, зажигалку, но щелкнул раз и другой, а она не загорается.

‒ Отставить! И не пытайся более! ‒ прорычал сержант. ‒ Кислорода совсем не осталось, а он пытается последний сжечь.

Карпов вздохнул, сломал сигаретку, убрал зажигалку. Он не сказал более ни слова, но выдал своё состояние заблестевшими от слёз глазами, особенно заметными в свете фонаря.

‒ Терпи, Витя! ‒ понимающе сказал ему Медведев. ‒ Не один ты здесь такой.

Когда обстановка более или менее успокоилась, Земляков негромко спросил у Михаила:

‒ Себя имел в виду, сказав: «Не один ты здесь такой»?

‒ И себя, и других. Я сразу понял, что к чему, и избавился от сигарет. Нас, наверное, здесь полтысячи, и представь, что будет, если все засмолят?!

‒ Хватит болтать! Дождётесь, что укры вычислят и уничтожат. Для этого и делать-то особенно ничего не надо: канистру бензина вылить в отдушину и поджечь. Море шашлыков будет! ‒ чуть ли не прорычал Силантьев.

На знобкое предостережение сержанта никто не отозвался, мало-помалу поднялись, уступая место следующей группе. Земляков по-прежнему считал шаги, но только теперь он останавливался на счёте «триста», которого и без того хватало, чтобы распалить дыхание; чем дальше они погружались в трубу, тем чаще дышалось и сильнее колотилось сердце, и Сергей, вспомнив свою мать-сердечницу, достал таблетки корвалола, которые им раздавал санинструктор на входе; кто-то не брал, а он взял. И не прогадал. Принял одну, запив её малюсеньким глоточком воды, и вроде полегчало. Или это от самомнения и самоуспокоения. Наверное, от всего вместе, потому что одного без другого не бывает.

Единственное, что пока радовало, так это то, что потеть почти перестали, напотевшись в первый час-полтора. Теперь футболка лишь холодила и постепенно высыхала на теле. Теперь и тело казалось лёгким и живот подтянутым, лишь ноги с каждым часом деревенели всё больше. Чтобы сменить положение, время от времени ползли на коленях, а это ещё то испытание ‒ ползти гружёным по ледяной железяке. Кто полегче, у того и колени покрепче, а кто погрузней ‒ не выдерживали, поднимались бойцы и потихоньку шли шаг за шагом. Они все, наверное, не отставая от Землякова, считали шаги, и этим успокаивали себя, занимали голову пустым счётом, прогоняя унылые мысли.

На следующей остановке сделали большой привал.

‒ Полчаса на всё про всё! ‒ пронеслось по трубе.

Привал так привал. Можно посидеть, подложив что-то под себя, вытянуть ноги и забыться. И ни о чём не говорить. Молчать и молчать, словно и нет никого вокруг, словно все так устали от собственной болтовни, что уж и сил на неё не осталось.

Труба длиннющая, и в ней постоянно у кого-то что-то случалось. Кого кашель мучил, кто в рвотных спазмах корчился. То вдруг из глубины трубы раздавались непонятные крики, которые, впрочем, быстро пропадали, словно тот, кто кричал о чём-то, вдруг перестал получать доступ к воздуху, будто захлёбывался. И чувствовалось, что живая масса людей пульсирует в трубе, и со стороны входа вдогонку притекала влажная и удушливая волна воздуха, какая бывает от скопления множества людских тел в замкнутом пространстве. И эта мутная волна разбавляла относительно чистый воздух впереди идущих, смешивалась с ней, оседала конденсатом на трубе, хрустально блестевшим в свете фонариков. На какое-то время их дружно отключили, экономя энергию, до конца не зная, сколько времени придётся ещё провести в трубе. И когда трубу заполнила непроглядная мгла, то от неё стало не по себе. Это то ощущение, когда вытягиваешь руку и не видишь её, не видишь себя, товарищей, саму трубу и уж кажется, что летишь в неосязаемом пространстве, и полёт твой неуправляем и непредсказуем, потому что сам ты ‒ бестелесное существо, не способное ничему сопротивляться.

Состояние не из приятных, и одно лишь спасение от него: движение и движение. И они вновь недружно поднимались, отстраняясь друг от друга на два-три метра, начинали новое движение, и кто-то обязательно вёл счёт сделанным шагам. И это сделалось для них навязчивой идеей. Они не могли вспомнить общего счёта шагам, да им теперь это было и неважно. Шаг сделал, на шаг ближе к цели. Сделал второй ‒ ещё ближе. И не беда, что куртка сопрела под броником и не хотела высыхать, что ноги при ходьбе не чувствовали