За каждый метр - Андрей Лисьев

10.20

По лесной дороге в колонну по одному проходят бойцы в полной выкладке, помимо автоматов и пулеметов они несут боекомплект. Замыкает колонну Тихий – чеченец из Омской области. Имам Шамиль, так его представил Прозе Дрозд.

– Мы на полигон. Идемте с нами! – предлагает Тихий. – Пострелять дадим!

– Конечно! – соглашается Проза и, подладившись под быстрый шаг третьего взвода разведроты, спрашивает: – Говорят, вы – имам?

– Был.

– И как вам война с религиозной точки зрения?

– В смысле? – не понимает вопроса Тихий.

– Отец Пересвет жалуется, что мусульман среди бойцов много, а имамов не хватает. Ходят к нему про Бога поговорить.

– Правильно. Бог – он един. Пускай ходят.

– А к вам ходят?

– Да. Все спрашивают, татары в основном: «Мы – шахиды? Мы – шахиды?» Мечеть ведь вне политики. Я взял на себя ответственность. Да, говорю, мы – шахиды. Что в Коране написано про ЛГБТ? Грех! Мы здесь с ЛГБТ-культурой боремся, как Аллах велел. Они: «А людей убивать не грех?» Греха боятся.

Тихий замолкает, пробегает вперед, чтобы переброситься репликами с бойцом во главе колонны, потом останавливается, ждет Прозу.

– И что отвечаете?

– А что отвечаю? Говорю, когда человек раком болеет, опухоль надо резать. Мы пришли сюда резать раковую опухоль. Без разницы: христиане или мусульмане, русские, татары, чеченцы.

– С чеченцами встречались здесь?

Тихий опускает голову, чтобы спрятать глаза под каску, но Проза видит, что собеседник скривился, и уточняет:

– Гадости про «Ахмат» рассказывают.

– Да разные чеченцы встречаются. И «Ахмат» разный. Мы в гаражах в Кременной стояли, в смысле – нашему взводу дома не хватило, жили в гаражах. И видим двоих – гараж вскрывают. Узнали, что внутри машина, и решили отжать. Мы их прижали, а они пафосные такие, чистенькие, наклейки – «Ахмат», флаг Чечни. Один турок оказался, а второй вообще русский.

Тропа сворачивает с опушки леса в поле, откуда слышны выстрелы. Полигон.

– Вот, говорят, мы узнали, хозяин – за «укропов», уехал, мы… трофеи. А я ему: хочешь трофеев, пошли со мной, захватим опорник – будут тебе трофеи. А сейчас ты чужие трусы с веревки воруешь. Еще раз увижу, Рамзану Ахматовичу о вас расскажу. Всё! Больше не появлялись.

На огневой позиции лежит бревно, на которое бойцы Тихого аккуратно складывают оружие так, чтобы лесной песок не попал в стволы. Трое из них надувают разноцветные шарики. Проза о их назначении не спрашивает, понятно же, что сейчас сам все увидит.

Тихий уходит вперед, где должны быть мишени, но вместо них он крепит шарики на разной высоте: у земли, на пне, в амбразуре учебного опорника, на разной дистанции. Но расстояние не полигонное, ближе, чем положено по нормативам. Бойцы разбрасывают по огневой позиции в хаотичном порядке бревна и просят писателя посторониться. Первыми тренируются пулеметчики. По одному они ложатся на огневой, устанавливают пулемет на сошки. Тихий становится рядом и командует:

– Красный! Синий! Зеленый! Красный! Желтый!

Пулеметчик ерзает по огневой, то и дело перемещая прицел, его задача – поразить шарики в последовательности, хаотично задаваемой Тихим.

Пока оба пулеметчика отдыхают, к занятию подключаются остальные – стреляют из автоматов.

Ответственный за стрельбище смуглый бородач предлагает Прозе пострелять в сторонке по мишеням. Тот соглашается и некоторое время упражняется из АК—12, АК—74, трофейной снайперской винтовки, АГС и пулемета «Корд». Пальцы с непривычки начинают болеть. Изюминка полигона – трофейный американский пулемет «браунинг», правда, с оторванным пламегасителем. Прицелиться из него невозможно, но у пулемета нет отдачи – и можно пострелять «стоя с рук».

Заметив, чем занят Проза, Тихий окликает его и демонстрирует мастер-класс стрельбы с рук из двух пулеметов. Отдача такая, что он еле стоит на ногах, потому делает лишь короткие очереди.

Второй цикл упражнений во взводе Тихого – стрельба по шарикам в движении. Каждый боец пересекает заваленную бревнами огневую позицию и стреляет из положения стоя. Тихий идет рядом и все так же командует:

– Желтый! Зеленый! Белый! Желтый! Красный! Красный!

Во время перерыва, пока бойцы меняют шарики, Проза замечает, что среди них нет снайперов, и спрашивает:

– А снайперы как тренируются?

Тихий смеется:

– У меня их трое. Я им с вечера задачу поставил: с тебя – фазан, с тебя – коза, с тебя – заяц. Ходят где-то в лесу. Вечером приходите – увидите, кто из них справился, а кто нет.

– Страшно воевать?

– Я никого из прямоходящих не боюсь!

– Я не про тебя, – Проза решает, что можно перейти на «ты», – про людей.

– Страшно – сборы, заход на позицию – страшно. В окопе уже не страшно. Страшно из окопа подняться в атаку. Живешь в нем, живешь, каждый камушек и каждую хвоинку знаешь. А надо встать и пойти. И вот в этот первый момент – очень страшно. Вдруг первой пулей тебя и уронят?! А как встал и пошел – всё! Страха нет!

К ним подходит бородач с рацией и обращается к Прозе:

– За вами машина пришла, отец Пересвет отвезет на КП.

– Привет им, – хмурится Тихий.

Проза замечает, что настроение сибирского чеченца внезапно упало, и медлит, не выпускает его руку из ладони:

– Что не так?

– Инструктором меня к ним забирают, во второй батальон. А взвод – того… Растащат.

Тихий выдергивает руку и отворачивается.

Направляясь к машине, Проза вдруг понимает, кем был бородач – старший на полигоне. Это ж сын Сани Абхаза – Ваня! А пообщаться не успел!

11.10

Отец Пересвет сворачивает с шоссе на проселочную дорогу. Щетки стирают с лобового стекла последние капли весеннего дождя. Солнце пробивается сквозь тучи, и впереди в поле вонзается радуга. Проза рассуждает:

– Выстрелить в человека – одно, а зарезать его ножом – совсем другое. Далеко не каждый может стать убийцей. Вот он, враг, живой, здоровый, ветер его волосы на голове лохматит. Его мать когда-то гладила по этой голове. Такой же, как ты, человек. Любил, работал, планы строил. Но сейчас целится в тебя. Американцы давно поняли, что не каждый может человека убить, и стараются вести войну удаленно, на дистанции. Чтобы военнослужащий, выпускающий ракету, просто нажимал кнопку и не видел за целью человеческую судьбу.

Пикап батюшки въезжает капотом в радугу.

– Да ладно! Так не бывает, – удивляется Проза.

– Убийство неестественно для человеческой природы, – говорит отец Пересвет. – Человек, который совершает убийство и не испытывает терзаний при этом, который «просто обрабатывает цели», вошел в состояние регрессии.

Проза вопросительно поднимает брови, но отец Пересвет за рулем – и реакции собеседника не замечает.

– При пересечении черты, положенной Творцом, человек перенапрягается и уходит либо вверх, либо вниз. Вверх – преодолевает напряжение в покаянии и молитве, в очищении совести. Вниз – понижается уровень сознания, человек становится циничным, черствым.

– Черствость – это разве плохо? В моем понимании черствость – как броня.

– Черствость есть потеря чувствительности. А потеряв чувствительность, человек рискует не заметить в жизни что-то важное. Совесть – это ведь не только нравственность, она помогает осмыслить жизнь, помогает сложить в цельную картину тысячи сигналов.

Дорога делает петлю по полю, и машина пересекает второй конец радуги.

– Первый раз такое, – восхищается отец Пересвет.

– Вот и я говорю: не бывает.

– Чудо Божие, хороший знак. – Отец Пересвет направляет машину в лес.

Глава 8

Из «мешка»

11.15

Командир взвода связи Косач оглядывает лес. Первая рота почти окружена, вторую отсекают огнем, не дают прийти на помощь. С Косачом связист Антон и казах-сапер Аслан. Они лежат в прогалине в полосе наступления первого батальона. Первый батальон «стерся», как сказал Аляска, второй вообще не выступил. «Хрень, – думает Косач, – с первой ротой нет связи».

– Ну что? Пошли! – командует Косач Аслану.

Щеки сапера перемазаны грязью, седая щетина кажется изморозью. Аслан сплевывает и, встав на четвереньки, вытягивает вперед щуп миноискателя. Косач подбирает длинную палку – ветку с обломанными сучками, листья на ней этой весной вырасти не успели, но палка крепкая, и ползет следом. В правой руке у Косача чемодан ретранслятора. Замыкает группу Антон, который волочит за собой мебельный щит полтора на полтора метра.

За тридцать метров движения сапер успевает снять три противопехотные мины и замирает, жестом требует у Косача палку. «Пригодилась-таки», – радуется командир взвода связи. Рука у Аслана твердая. С первого раза он поддевает кончиком палки «лепесток», и мина взрывается пыльным хлопком, еле слышным