Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов

Известно, сволочь… без жалости…

Он скрежетнул зубами и нервно дернул за холодные, обиндевелые вожжи.

— Видел? — допытывал Федор.

— Как не видать… Даже и говорить бы не надобно… что же тут: кровь да мясо в грязной земле… Без разбору, подлецы, без всякого разбору…

— Ну, а он-то как — Чапаев?

— Чего же ему оставалось. Во гнев вошел, глаза заблестели, а шапку с размаху о камень как ахнет:

— Много будет, говорит, крови за эту кровь пролито, не оставим, никогда не забудем, возьмем свое!

И взял! Ой, как взял! — возбужденной скороговоркой выдохнул Гриша. — Будто очумелый кидался и пленных брать не приказал: всех, говорит, кончать, детей собачьих, чтобы не было им повадно рабочую кровь с землей месить.[1]

— А что у него за народ был, Гриша, — спросил Клычков, — красноармейцы-то его откуда, где брались?

— Так, здешние, кому ж итти: наш брат пошел, батрачье, да победнее который… Бурлаки были — эти даже первее нас очутились…

— Что же, полк у него что ли был?

— А был и полк, когда в Пугачах стоял, да все потом отрядом больше звали, он и сам полком-то не любил прозывать: отряд, говорит, да отряд, это ближе нашему брату…

— А убитые, раненые у вас — их-то куда девали?

— Девали… — раздумчиво протянул Гриша, собираясь с мыслями.

— То не успеешь подобрать — ну, этих казара докалывала, не оставляла никогда, а кого заберешь, — по деревням совали, тут у нас народ везде есть; бывали и здесь, в Таволожске, да где не было — везде было…

— А лечили как?

— Тут и лечили, только лекарств не было никаких; чем бабушка вздумает, тем и помогает… Коли ежели другой в город попадет — энтому сюда-туда, а здесь, по деревням-то, — эге, как залечивали! Ну, и где же ей, бабе темной, ногу закрыть, коли от ноги этой одни только жилочки болтаются, да кости крошенные, как погремушки хрустят… какой тут баба лекарь?

— А были такие? — наивно, с дрожью в голосе спросил Федор.

— Отчего же не быть: на то война!

— Правильно, — брякнул Андреев, сидевший молча со склоненной головой, — верно говоришь, — повторил он с силой.

— Ну, известно, — махнул тот весело рукой, — всего было…

— А питались, Гриша, как — по деревням же? — винтил неугомонный Федор.

— По деревням, — осанисто ответил парень, видимо, очень довольный, что так им интересуются. — С собой возили мало — и где его возить, куда его девать было? Тут все по деревням: они придут — они берут, мы придем — опять охулки на руку не положим… Деревне, брат, кругом пятнадцать выходило, куда ни поверни…

— Да, тяжело было, — вздохнул и Клычков.

— Всем тяжело было, а нам рази легко? — подхватил Гришуха, словно боясь, что его поймут неправильно.

— Конечно, нелегко, — торопливо согласился Федор.

— То-то и оно, — успокоился Гриша, — было всяко. Мало ли што, — отказывались там другой раз хлеба дать, овса ли лошадям, да и лошадей-то сменить, если уже своих невмоготу заморим, — надо было… Раз надо, значит давай, разговор короткий… И, думаю я, одинако тут было — што у нас, што у них… Чего выхваляться, будто очень все красиво обходилось — и некрасиво было. Ты целые сутки не жрамши, да и с походу, а тут куска хлеба не дают, — где же она, красота-то, уляжется? Перво-наперво, словом, дай, мол, жрать хотим! А он тебе кукиш покажет. Тут под арест кого, а толстопузому и по морде заедешь — где там рассусоливать…

— Били? — затаив дыханье, прищурил глаза Клычков.

— Били, — ответил твердо и просто Гриша, — все били — на то война.

— Молодец, Гришуха, — весело сорвался Андреев, — право, молодец! — Андреев любил эту чистую, незамазанную, грубоватую правду.

— А меня не били? — обернулся Гриша, — тоже били; да сам и Чапаев единожды хрястнул — что будешь делать?

— Как, Чапаев, за что? — встрепенулся Федор, услышав (в который раз!) это магическое, удивительное имя.

— А видишь ли, на карауле я стоял, — докладывал Гриша, — что вот за Пугачами, совсем близко, станция тут небольшая есть, — забыл, как звать. Стою, братец, стою, а надоело… Што ты, мать твою так, думаю, за паршивое дело — на карауле-то стоять, тоска заела, одним словом. А у самого вокзала, значит, березки стоят, и воронья, галок этих видимо-невидимо: га-га-га… га-га-га… Ишь, раскричались, пахну вот — не больно, думаю, гакать станете… Спервоначалу-то подумал только, а потом и в самом деле: кто, мол, тут увидит, мало ли народу стреляют по разным надобностям? Прицелился в кучу-то: бах… бах… бах! Да весь пяток и выпалил друг за другом… Которых убил — попадали, за сучочки крылашками-то, помню, все задевали да трепыхались перед смертью, а что их было — тучами так и поднялись, поднялись да и загалдели благим матом; летят, ой орут, летят ой, орут… Кто его знал, что он у коменданта сидит, Чапаев-то; выходит — гроза грозой:

— Ты стрелял?

— Нет, — говорю, — не стрелял.

— А кто же галок-то поднял?

— Знать сами улетели, — говорю.

— А ну, покажи. — И хвать за винтовку! За винтовку хвать, а она пустая.

— Што? — говорит. — А патроны где возьмешь, сукин сын? Казаков чем будешь бить? Галка тебе страшнее казака? У… чорт! — да как двинет прикладом-то в бок… Молчу — чего ему сказать? Спохватился, да поздно, а надо бы по-иному мне: когда норовил это за винтовку, а мне бы отдернуть: не подходи, мол, застрелю — на карауле нельзя винтовку щупать! Он бы туда-сюда, а не давать, да штык ему еще в живот нацелить, то есть, для сноровки-то… Любил… все бы разом простил!

— Любил? — переспросил, любопытствуя, Федор.

— И как любил: чем его крепче огорошишь, тем ласковее. Навсегда уважал твердого человека, что бы он ему ни сделал: «Молодец, говорит, коли дух имеешь смелый»! Ну, да где же все-то перескажешь? А вот она и Вантеевка, — обрадовался Гриша, пересел, как подобает вознице, ударил вожжами, причмокнул, присвистнул и так беспокоился уж вплоть до самого села. Только раз обернулся:

— На совет подвозить-то?

— Да, да — к совету, Гриша…

Въехали в Ивантеевку — большое просторное село, с широкими, укутанными, серебряными улицами… Малую деревеньку зима обращает в берлогу: засыплет, закроет, заметет, а большому селу зимой только и покрасоваться!

Гриша поддал ходу и гнал для форсу, что было мочи. В одну избушку пальцем ткнул, обернулся быстро, чмокнул аппетитно губами, щелкнул по шее, ухмыльнулся веселыми, масляными глазами: надо было, видимо, понимать, что тут работают самогонку…

Подкатили к совету, выползли из саней, хромали робко на занемелые ноги,