Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

— Ну и нож! — с восторгом промолвила Варя. — На что будем меняться?

— А ни на что, — ответил Кройков. — Нож, он так при мне и останется.

Понемногу он совсем оправился от смущения и стал отвечать Варе спокойно и точно. А когда подали компот в граненых стаканах, сказал:

— А я вас все вспоминал, вспоминал… Вы бы мне хоть карточку подарили.

— Получишь! — ответила Варя. — Закурим? Табак есть?

— Есть-то есть! Да ваш, небось, лучше! — возразил Кройков. Он недолюбливал делиться табачком.

— Ну ладно, закурим мой! — благодушно отозвалась Варя, сразу разгадав его дипломатию. — Ох, и дока же ты, Кройков!

Закурили. Кройков помолчал и сказал:

— Вот о чем я вас хотел спросить. Вы по мирному времени кем были? Машинистка или так просто, домохозяйка?

— Я учусь. В коммунальном техникуме. Водопровод и канализацию буду строить.

— Дело хорошее! — с уважением отозвался Кройков. — А электричество проводить умеете?

— Я все умею. Хочешь — электричество проведу, хочешь — избу выстрою… Слушай, Кройков! Я тебе за нож двести грамм табаку дам. Идет?

— Нет, табак у меня есть.

— Ну, кисет.

— Зачем мне кисет? И кисет есть.

— Ну, бери гуталин… Три банки.

— Не надо, — мотнул головой Кройков. — Я вам его так отдам, — сказал он вдруг и вынул из-за голенища нож. — Очень уж вы хорошая. С вами легко говорить. Вся вы мне нравитесь. И как сердитесь, и как шагаете.

— Да брось ты… Что сегодня с тобой? — ответила Варя, с удовольствием разглядывая нож и пробуя остроту его лезвия на деревянной ложке. — Ты, часом, может, тоже стихи пишешь?

— Нет, какие стихи! — сказал Кройков. — Так, к разговору пришлось. Вся вы мне нравитесь. И как говорите, и как руками махаете.

Он хотел сказать еще что-то большое, серьезное, но никак не мог подобрать подходящих слов и грустно примолк.

После обеда пошли в общежитие, где разместился лыжный отряд. Здесь встретили Олю и Мишу. Впрочем, к счастью, Оля и Миша вскоре куда-то ушли. Варя с Кройковым остались один. Варя сказала, оглядев Кройкова:

— А ты пообносился, Кройков. Дай-ка я тебя подштопаю. Снимай гимнастерку.

— Как же так? — стеснительно возразил Кройков. — Как же этак, без гимнастерки?

— Снимай, снимай! Что же, я, по-твоему, мужиков без гимнастерок не видела? Снимай! Ну, зайди за занавеску, если стесняешься.

Кройков зашел за занавеску, стянул гимнастерку, передал ее Варе. Варя принялась за дело. А Кройков сидел на койке за занавеской и не знал, какой бы работой ему заняться. Руки его недвижно лежали на коленях.

Всю жизнь эти руки работали от зари до зари. Всю жизнь они строили, пилили, строгали, вбивали гвозди — создавали дома, сараи, табуреты, грубые крестьянские столы, рамки для фотографий и люльки для детей. Силу, великую силу строителя чувствовал в себе Кройков. Он мог бы застроить всю лежащую втуне землю, выкорчевать все леса, обратить все эти громады деревьев в дома, подоконники, шкафы, стулья, — один лишь вид лежащего бесполезно бревна зажигал огонек в его глазах и заставлял его руки сжиматься. Он мог работать без отдыха сутками подряд, — его крепкое, кряжистое тело как бы наливалось от этого неукротимой силой, становилось еще крепче.

И сейчас, на войне, он скучал по работе. Он скучал по дереву, по рубанку, по стружкам, по запаху столярного клея, по шуму и гаму стройки. Он пользовался каждым случаем, каждой минутой отдыха от войны, чтобы поработать: что-то чинил, строгал, мастерил, насвистывая себе под нос. В этой жажде работы он научился даже слесарному делу — мастерил ключи, замки, сверлил, паял. Даже часы принимал в починку.

Он много выстроил на своем веку, он знал цену каждому уложенному бревну, каждому вбитому гвоздю, и эти сожженные села, эти разрушенные дома приводили его в бешенство. Он как бы видел всех тех, кто их строил, кто создавал. Он видел плоды работы, честной, бесхитростной работы в поте лица, уничтожаемые в полчаса фашистскими поджигателями. И гордое сознание, что он защищает эту работу, эти плоды работы бесхитростного, честного человека от лукавства, жадности и вожделений захватчика, вора, пришедшего на готовое, твердо жило в нем. Как-то раз, в молодости, он убил конокрада. Немец был для него таким же конокрадом, желающим поживиться чужой работой, честным, правдивым советским трудом.

Сейчас, сидя за занавеской, Кройков сказал:

— А у вас здесь что-то столик поскрипывает. Планка отдала. Дай-кось я починю.

И стал чинить. И насвистывал песенку. Потом сказал:

— Не нравится мне ваша подруга с ее молодчиком.

— Сироп! — охотно откликнулась Варя. — Стихи пишут! Обижаются, когда я о водопроводе и канализации говорю. Сахарное мороженое! А я буду о водопроводе говорить! — запальчиво выкрикнула она. — Это моя работа, моя профессия.

— И правильно! — отозвался Кройков. — Водопровод есть водопровод, он очень нужен.

— Оля-то еще ничего… Пообтесалась на войне. Даже недавно, как я, портянки у бойца выменяла. А этот гусак только приехал, уже командует! Ну, я ему покомандую!

— Правильно! Учился — командуй. А не учился — молчи, не командуй!

— Какое учился! Он, небось, в балете учился, как Оля. У нее брат, лейтенант, тоже с балета. Прихожу к нему, спрашиваю: «Вы Котельников?..»

— Постойте, постойте!.. — отозвался Кройков. — Котельников? Он высокий?

— Высокий.

— Ну, я его знаю. Это наш командир. Очень хороший.

— Кто хороший? Котельников? Ты рехнулся?

— Хороший. И храбрый. Свое дело знает.

— Слюнтяй он!

— А я говорю — хороший!

— Волосики на пробор причесал! Губки розовые! Балет, чистый балет!

— А я говорю — хороший!

— Да ты что, нарочно мне наперекор? — крикнула Варя. — Ты что — поссориться хочешь?

— Позвольте, позвольте, — с достоинством проговорил Кройков. — Мы беседуем, все как следует, зачем кричать? Кричать не надо. Я и без крика уйду!

— Ну уходи, чорт с тобой! — яростно сказала Варвара. — Держи свою гимнастерку. Я думала, ты человек, а ты клюква! Иди!

— И уйду!

Он в молчании, нарушаемом лишь презрительным пофыркиванием Варвары, надел гимнастерку и вышел. Тут же она окликнула его:

— Кройков!

— Что?

— Ты куда?

— Да вы говорите — иди, я и пошел.

— Ладно. Садись. Давай мириться!

— А нам и мириться не надо, — сказал Кройков, — я с вами не ссорился… Вы мне очень приятны. С вами легко. Хотите, я нам нашу сибирскую песнь спою?

— Спой.

Он зашел за занавеску, снял гимнастерку, передал ее Варваре и запел:

Эх да, велика Ангара, а еще больше Обь,

А еще больше и краше Амур-река.

— Хорошая песнь! — заметила Варя, когда Кройков кончил петь. — Ну, гимнастерка готова. Пообстирать бы тебя, собственно, надо, жаль, времени нет.

Когда Кройков вышел из-за занавески, Варя спросила:

— Кройков, в кино хочешь?

— Пойдемте.

Зрительный зал имел фронтовой