Пир победителей - Николай Борисович Макаров

– Брехня всё это, – тем не менее сказала какая-то вредная бабка. – Метро закрыли потому, что туда Москву-реку пустили, вот что я вам скажу.

– А Яузу? – ехидно спросил кто-то.

– И Яузу. Что ржёте? Ну, ржите, жеребцы.

И понеслось дальше:

– А я знаю, что всю воду в Москве скоро отравят, уже ядов тысяча двести тонн завезено из Владимира.

– А что во Владимире? Производство ядов?

– Так там река такая есть ядовитая.

– Зачем травить воду, если подо всей Москвой уже взрывчатку закладывают. Немец подойдёт, а мы – дрызнь!

– А может, как при Наполеоне лучше? Впустить Гитлера, а Москву и поджечь.

– Может, и так. Тоже выход.

– А я говорю, правы немцы, что в первую очередь жидов бьют. От них вся напасть.

– Так не жиды же к Москве сейчас рвутся.

– Зато где в магазине директор жид, там заранее уже всё вывезено.

– Да бросьте вы чепуху молоть! Там вывезено, где директор жулик.

– Так жид и жулик – всё на «ж» начинается.

– И жопа тоже.

По толпе прокатился злой смех.

– А мы шли через Старую площадь, так там в ЦК партии все двери и окна настежь, и оттуда бумаги летят. В неомыслимом количестве! Всё какие-то документы.

– Может, деньги?

– Сам ты деньги!

– Деньги уже впереди своих хозяев отвакуировались.

На углу Мясницкой и Кривоколенного грабили магазин. Там шла настоящая битва, доносились истошные женские визги и хищные мужские крики: «Убью!», «Не хапай!», «Башку проломлю, сука!». Толпа опасливо стороной обходила побоище, бормоча:

– До чего дошло озверение народа!

– Свят, свят, свят!

– Вот тебе и Сталин! А мы в него верили.

– Эй, генерал, где твоё войско?

– На передовой, – ответил Драчёв, сердясь. – Ваше бегство прикрывает.

– А ты-то сам куда? Тоже ведь драпаешь?

– Я еду проверять обстановку на Казанском вокзале, да застрял тут с вами.

– А ты бы на воздушном шаре.

– К аэростату прицепился бы и быстренько…

– А слыхали, что уже медаль готовят?

– Какую?

– «За бегство из Москвы». На драповой ленточке.

И снова недолгий злой смех.

– А ещё говорят, кто в Москве останется, тех газами потравят. Чтоб немцам не доставались.

– Логично.

– Ой, ужас, ужас!

– Несомненно. Зачем же такую ораву слуг Гитлеру оставлять?

Из одной машины кот всё-таки убежал, и девочка громко рыдала, а мама ругала её, не до котов сейчас, свалил – и чёрт с ним.

– Ловите его! – кричали пешие беженцы.

– Да куда там! Вёрткий, зараза!

– И всё вот ради этого мы страдали! Революция, Гражданская война, голод, тиф, индустриализация…

– Всё псу под хвост.

– А кто пёс-то?

– Известно кто, Гитлер.

– А может, Сталин?

– Да ни тот, ни другой. Жиды! Это они всё затеяли.

– Да пропади ты со своими жидами. Жиды ему…

– А ведь только-только жить начали…

– Не дают России вздохнуть, сволочи.

– «Гремя огнём, сверкая блеском стали…» – ехидно пропел кто-то, а другой остроумно подхватил:

– Бежали так, что пяточки сверкали!

– Ежова на вас нет!

У Кировских ворот из магазина мехов вытаскивали последние шубы, в основном мародёрствовали женщины.

– Перед немцем щеголять будут.

– В подстилки готовятся.

– Кому – война, а кому – на-на.

– А я видел, в парикмахерской мадамы завивки делали, причесоны всякие.

– Всё равно их газами потравят.

– Так им и надо, шлюхам!

На площади Кировских ворот Рогов свернул вправо, и Павел Иванович вернулся в «эмку». На Чистопрудном бульваре стало легче, и довольно быстро вырулили в Большой Харитоньевский переулок. Здесь толпы почти не оказалось, и генерал облегчённо выдохнул Пушкиным:

В сей утомительной прогулке

Проходит час-другой, и вот

У Харитонья в переулке

Возок пред домом у ворот…

– Народ-то как обозлён, – покачал головой Михаил Иванович.

– Ещё бы… – пробормотал в ответ Павел Иванович. – Только я не понимаю, почему такая паника. Немцу до Москвы ещё семь вёрст киселя хлебать. А зарядят дожди, он и вовсе увязнет. Его танки тяжелее наших.

– Отчаялись. То думали, как пришли, так и вытряхнем гадов. Потом, что дальше Минска не пустим. Потом – дальше Киева, Смоленска. А они, мерзавцы, за три с половиной месяца до Можайска добрались.

– А вы, Михаил Иванович, слыхали такую поговорку: «Загнать за Можай»?

– Слыхал, конечно.

– Это когда Минин и Пожарский поляков выгнали, они их от Москвы до Можайска прогнали и дальше. А сейчас фрицы пока ещё Можайск не взяли. Так что, рано паниковать, братцы.

На Садовом кольце снова возник затор. Здесь два угрюмых потока людей и машин двигались параллельно друг другу, один – в сторону Казанского вокзала, другой – в сторону Курского.

– «По садам и по бульварам растекается Москва», – с тяжким вздохом пропел Рогов строчку из жизнерадостной песни братьев Покрасс на стихи Лебедева-Кумача «Москва майская», но теперь ни жизни, ни радости в голосе водителя не звучало ни капли, и генерал нарочно подхватил и пропел так, как песню исполняли обычно – весело и бодро:

– «Кипучая, могучая, никем непобедимая. Страна моя, Москва моя, ты самая любимая!»

– Да уж… – снова вздохнул водитель.

– Что «да уж»! – укоризненно ответил Драчёв. – Михаил Иванович, вы на себя зря берёте роль Михаила Илларионовича и во второй раз отдаёте приказ отдать Москву неприятелю. Рановато. Подверглись общей панике? Отставить!

– Есть отставить, – ответил водитель и снова вздохнул, медленно продираясь сквозь скопище людей и машин на другую сторону Садового кольца. Целый час прошёл, покуда ему удалось юркнуть в Старо-Басманную, ныне улицу Карла Маркса. – Ну, товарищ генерал, на Кырлу-Мырлу выбрались, скоро должны доехать и до Казанского.

Свернув с Карла Маркса в Басманный тупик, ехали ещё полчаса, стараясь не задавить кого-нибудь в толпе беженцев, и наконец, выбрались к западному фасаду красивейшего московского вокзала, который архитектор Щусев строил много лет, и последний этап строительства закончился только год назад. Теперь здесь царило столпотворение, и прежде, чем лезть в это человеческое месиво, Павел Иванович незаметненько перекрестил себя в том месте, где у православного человека должен висеть нательный крестик.

Через пять часов, окончив все дела и проверив ход эвакуации ГИУ из Москвы в запасную столицу, как отныне именовали Самару, она же Куйбышев, генерал-майор Драчёв возвращался на своей служебной «эмке» в обратном направлении. Смеркалось, и теперь потоки беженцев как будто устали, поредели, машина ехала быстрее, чем утром, когда от Красной площади до Казанского вокзала пришлось добираться три с половиной часа вместо обычных двадцати минут. И если