Суд над победителем - Олег Курылев

Что сразу неприятно поразило, так это наличие вокруг территории колючей проволоки. Она лежала длинными спутанными спиралями на земле, крепясь через каждые десять метров к высоким столбам. Сверху к столбам были прибиты наклонные бруски, обращенные внутрь территории, между которыми на высоте до двух с половиной метров была также густо натянута проволока. Когда интернированных стали распределять по баракам, они узнали, что в ближайшие дни сюда должны прибыть еще триста их соотечественников из других мест.

Лагерь носил название расположенного поблизости городка Ринкабю[11]. Кто-то из местных разъяснил, что на старошведском это означает «деревня победителей». Он был построен в тридцатом году для размещения летной части. Совсем рядом находилось большое живописное озеро, летное поле, а ближайшим крупным городом был Кристинстад — тот самый, в котором некая фру Рут была замужем за полицмейстером. По свежему виду недавно врытых столбов было ясно, что переоборудование военного лагеря Ринкабю в арестантский завершили лишь несколько дней назад.

Еще одним неприятным новшеством оказалось отсутствие в Ринкабю радиоприемников. Газеты, правда, можно было раздобыть, но исключительно шведские и только те, в которых не содержалось политических новостей. Однако первые негативные впечатления в течение нескольких последующих дней сгладились. Погода стояла хорошая, охрана ничем не отличалась от той, что служила на Готланде, и была настроена по отношению к немцам также вполне миролюбиво. И хотя в количественном отношении число солдат охраны было в сравнении с Лингеном, по крайней мере, утроено, интернированных довольно свободно выпускали за проволоку. Им говорили, что с союзниками ведутся переговоры и что скоро какие-то формальности будут окончательно утрясены и их всех отправят домой.

Незаметно прошел сентябрь, а за ним и октябрь. С работой здесь было похуже, и время в основном убивалось организацией боксерских турниров и футбольных матчей между немцами и солдатами местного гарнизона. Осматривая окрестности, Алекс отметил, что в Швеции, оказывается, полно просторных ровных полян, на которых можно без труда посадить самолет, и что в свое время он зря беспокоился. В Ринкабю Алексу, как младшему офицеру, было поручено руководить одним из отрядов (которые немцы по привычке называли ротами) из восьмидесяти двух нижних чинов. Руководство это сводилось к поддержанию во вверенном подразделении дисциплины и опрятного вида личного состава, а также к вопросам организационного характера, и его — это руководство — нельзя было назвать обременительным, особенно если учесть, что в помощниках у Шеллена имелся бойкий гауптфельдфебель. Жить Алекс предпочел не в офицерском бараке, а в общем помещении вместе с солдатами своей роты. Во-первых, здесь ему было веселее, да и Вилли Гроппнер находился тут же, на первом этаже их двухярусной койки. Во-вторых, как офицер, здесь он всегда мог держать дистанцию между собой и нижними чинами, по-прежнему необходимую ему, чтобы не попасть в доверительном разговоре пальцем в небо.

Несколько раз они с Гроппнером и еще несколькими любителями природы отпрашивались под честное слово в лес по грибы и ягоды. Однажды на обратном пути Шеллен подобрал обрывок газеты на английском языке и сунул к себе в карман. Взобравшись вечером на свою кровать, он принялся обстоятельно изучать этот обрывок.

В одном месте он натолкнулся на кусочек небольшой заметки о Швеции. Речь шла о каком-то обсуждении в риксдаге, но Алекс так и не смог понять, о чем именно. Его только удивили слова министра иностранных дел Остена Ундена, который в ответ на упреки некоего деятеля церкви сказал, что «…Советский Союз — правовое государство, и он не видит никаких препятствий удовлетворить его просьбу…». Что бы это значило, ломал голову Алекс. О какой просьбе шла речь? Он стал сопоставлять некоторые факты: усиленная охрана, информационная блокада… Постепенно до него начала доходить страшная догадка — уж не собираются ли их выдать русским?

Воскресным утром 9 ноября всех немецких офицеров лагеря пригласил к себе генерал-лейтенант Ангело Мюллер, являвшийся официальным представителем всех интернированных немцев, включая содержавшихся в трех остальных шведских лагерях: Бакамо, Раннеслэт и Груннебо. Он жил в отдельном домике недалеко от караульного барака. Генерал напомнил офицерам о сегодняшней двойной дате — дне окончания Великой войны и годовщине Мюнхенского восстания национал-социалистов и попросил обеспечить порядок в подшефных подразделениях, не допуская никаких митингов или провокаций со стороны реваншистов и кого бы то ни было вообще. Когда все расходились, он попросил Шеллена остаться.

— Завтра в десять ноль-ноль вам надлежит быть на КПП, — сказал Мюллер.

— Слушаюсь, господин генерал.

— Рекомендую быть чисто выбритым… впрочем, ваша бородка вам идет. Вы всегда опрятно одеты, фон Плауен, не пойму только, почему вы никогда не носите наград?

«Потому что они чужие», — тут же мысленно ответил Алекс, но вслух произнес:

— На шведской штормовке? Фюрер бы не одобрил.

— Бросьте вы о фюрере. И потом, я знаю, что у вас есть вполне приличный мундир. Надеюсь, вы не из тех, кто теперь стыдится своих орденов?

— Ну что вы, господин генерал. Ведь это единственное, что у нас есть. Две последние войны как раз ничего, кроме орденов, нам не принесли.

— Перестаньте дерзить, черт бы вас побрал! — вскипел генерал. — Нервные все какие стали. Как бы вас скоро не лишили и этой привилегии. Я имею в виду возможность носить свои награды.

— Так, значит, — это правда? — глядя в упор в желтоватые, пронизанные красными жилками глаза пожилого генерала, спросил Шеллен.

— Что правда?

— То, что нас выдают русским?

— С чего вы взяли? Не говорите ерунды!

— Дней десять назад я прочел об этом в английской газете.

Генерал нахмурился и с минуту молча смотрел на стоявшего перед ним молодого человека с короткой черной бородкой, в оливково-песочной штормовке и просторных парусиновых штанах, похожего скорее на скандинавского моряка, нежели на летчика люфтваффе. Затем генерал подошел к двери, выглянул наружу, после чего плотно ее прикрыл.

— Ну-ка, садись, — указал Мюллер на стул. — Давай выкладывай, что ты там вычитал?

— Газета была оборвана на самом интересном месте, господин генерал, — Алекс сел и закинул ногу на ногу, — но смысл в том, что шведы обсуждают в своем парламенте какую-то просьбу русских. Некоторые возмущены. Кто-то из церковников заявил, что Швеция покроет себя позором, если согласится, а министр иностранных дел сказал ему в ответ, что Россия — правовое государство. Вот и все. Я просто стал сопоставлять: в то время как в рейнских лагерях в Германии американцы открыли ворота, немцев везут на кораблях из Канады и Шотландии и даже французы потихоньку отпускают больных (обо всем этом мы читали еще на Готланде), эти, — Алекс указал большим пальцем в сторону окна за своей спиной, — обносят нас колючкой и отбирают приемники. И потом, о чем таком русские могут просить шведов, чтобы в риксдаге вдруг вспомнили о чести и праве? Простите, но выводы напрашиваются сами собой.