Колеса ужаса - Свен Хассель

Началось это случайно, со столь скучного эпизода, как кофе с пирожными, — а окончилось воздушным налетом и приказом на марш.

Война есть война, нравы падают, любовь кратка и ненадежна.

Осудите это, если посмеете! Лишь никогда не знавшие любви старики и старухи не могут понять тех, кто ищет ее, находит и предается ей.

Высокие женские каблуки твердо постукивали по мокрому тротуару.

В тусклом свете синей светомаскировочной лампочки, качавшейся на ржавом кронштейне в стене, у которой я прятался, я был уверен, что это она: Ильзе, моя девушка.

Я оставался в тени, чтобы она не увидела меня. Мне нравилось смотреть, оставаясь невидимым. Ильзе постояла, прошлась взад-вперед, снова остановилась и посмотрела в конец улицы, ведшей к тополиной аллее. Взглянула на часики и поправила зеленый шарф.

Шедший мимо пехотинец замедлил шаг, остановился и предложил:

— Пошли со мной. Деньги у меня есть.

Ильзе отвернулась и пошла прочь от изголодавшегося по любви солдата. Тот издал короткий смешок и пошел своей дорогой.

Ильзе вернулась к свету. Я принялся напевать:

Unsere beiden Schatten sahen wir einer aus,

Dass wir so lieb und hatten, dass sah man gleich daraus,

Und alle Leute sollen es sehen, wenn wir bei der

Lanterne stehen…[39]

Ильзе обернулась, вгляделась в темноту, и я медленно вышел. Увидев меня, она хотела возмутиться, но вместо этого звонко рассмеялась.

Мы повернулись и пошли под руку, вопреки уставу, через развалины. Война и ожидание оказались забыты. Мы были вместе.

— Куда, Ильзе?

— Не знаю, Свен. Где можно укрыться от солдат и запаха пива?

— Пошли к тебе. Я хочу увидеть твой дом. Мы знаем друг друга пять недель — и провели их все в пивных, пропахших жиром кофейнях и в грязных развалинах.

Через несколько шагов она ответила:

— Да, пошли ко мне, только тихо-тихо. Никто не должен слышать тебя.

Транспортом нам послужил громыхающий, трясучий трамвай. Нашими попутчиками были грустные, мрачные люди. Мы сошли на окраине. Я поцеловал Ильзе и пощадил ее нежные щеки.

Она сжала мою руку и негромко засмеялась. Мы шли медленно. Здесь не было развалин; только частные дома с верандами, где жили богачи. Бросать сюда бомбы не имело смысла; погибло бы мало людей.

Завыли сирены воздушной тревоги. Мы пропускали их мимо ушей.

— Свен, есть у тебя ночной пропуск?

— Да, до восьми утра. Его мне организовал Плутон. Старик получил отпуск на три дня и уехал в Берлин.

— Уехать на фронт должны все?

— Да.

Ильзе остановилась и сжала мою руку. Лицо ее побледнело. Глаза влажно блестели в свете маскировочного фонаря.

— Свен, Свен, значит, и ты уезжаешь?

Я не ответил и молча повел ее дальше. Вскоре она прошептала, словно прочла в моем молчании неопровержимые факты:

— Свен, тогда все будет кончено. Ты уезжаешь. Даже если муж когда-нибудь вернется, ты дал мне то, чего он не мог. Свен, я не могу жить без тебя. Обещай, что вернешься?

— Как я могу обещать, если сам себе не хозяин? Это решают русские и другие. Меня не спрашивают. Я люблю тебя. Это началось как приключение. То, что ты замужем, только добавляло привлекательности. Но это переросло в большее. Может быть, и хорошо, что приказ на марш разлучит нас.