Гильза с личной запиской - Валерий Дмитриевич Поволяев

обрабатывали как могли, несмотря на то, что техники по возделке почвы почти не осталось, съело ее ржавое время, да непосильная, очень тяжелая нагрузка; «перестройку» поругивали, но держались, а вот когда посыпались заставы, – видать, в Москве не хватило денег на содержание их, – приуныли. Держаться стало не за что… Похоронили стариков, которые к этой поре поумирали все до единого, и снялись с родного места, ушли…

Микулин служил на заставе номер восемь сверхсрочную. Сейчас это называется по-другому – служба по контракту, а раньше – сверхсрочная служба. Молодняк, посмеиваясь, называл сверхсрочников макаронниками. Почему именно макаронники – непонятно. Скорее уж они – картофелееды, любители щучьих голов либо глаз, фазанятники и утиные потроха, кедродавы и собиратели ореховой скорлупы – очень неплохой штуки для целебных настоек, между прочим, – но никак не макаронники.

Был тогда Микулин сержантом, много раз отмеченным начальством и награжденным пограничной медалью, молодой был, проворный, трижды премию получал за задержание контрабандистов – старался, в общем. Если все вспомнить про службу в молодые годы – можно целую книгу написать.

Только будет ли эта книга интересна нынешним ребятам, украшенным татуировками и носящим на башке волосы в виде чепрачка-огрызка, перехваченного дамской резинкой, никто не знает…

Вдруг Микулин увидел енота. Раньше енота, да еще в деревне, вряд ли можно было увидеть вот так просто, собаки не дали бы ему приблизиться к дому на два километра, да и масса других помех была, а сейчас енот осмелел, решил обследовать местность и приступить к обживанию станицы.

– Ну ты и жиртрест, – проговорил Микулин укоризненно, словно бы этот отъевшийся пухлозадый толстяк был ему ровней. – Совсем у тебя шарики за ролики заехали – на человеческое жилье польстился… Я ведь сейчас тебя догоню и накажу за непотребные намерения. Понял?

Он знал, что говорил. Догнать енота было несложно. К осени они отъедаются так, что бегать могут только по прямой, а вот нырнуть куда-нибудь за угол, либо под куст и раствориться там, у них не получается – с отвисшим животом и подгибающимися от тяжести лапами они способны двигаться только прямо, никуда не сворачивая.

Микулин хлопнул в ладоши, и енот, вздрогнув, засеменил ногами в направлении, которое было ведомо только ему, он знал, где в конце концов окажется, – а очутиться енот хотел, судя по всему, в рыжеватой, шевелящейся от ветра густой чаще, где не только енот – табун лошадей может раствориться.

Человек двинулся за енотом. Тот хрюкнул недовольно, – получилось очень даже по-поросячьи, – и попробовал припустить порезвее, но это у него не получилось, скорость была чуть быстрее черепашьей, и метров через тридцать енот засопел выдохшеся, еще хрюкнул пару раз и прямо на ходу завалился на гладкий, пухлый, как подушка шерстяной бок. Когда Микулин подошел к нему, енот старался уже не дышать – притворился мертвым.

– Ай-яй-яй, – пробормотал капитан укоризненно, – кого вздумал обмануть?

В молодую пору, когда он служил здесь рядовым, а потом сержантом, о котором писали в пограничной газете, свободные от наряда ребята устраивали с енотами целые представления.

Запыхавшегося зверя, закатившего глаза под лоб и притворившегося мертвым, оставляли на некоторое время в покое и рассаживались по бревнам, чтобы посмотреть интересный спектакль – других развлечений ведь не было…

Видя, что его никто не трогает и не отбирает роскошную шубу, чтобы состряпать воротник какой-нибудь франтоватой медсестричке, енот открывал один глаз, смотрел в одну сторону, потом другим глазом проверял другой фланг и, ничего опасного для себя не обнаружив, поднимался и трюхал дальше.

Уйти далеко ему не давали. Немедленно поднимался кто-нибудь из молодых и еще не обтершихся, догонял толстяка и возвращал обратно (старики такими делами обычно не занимались – енот мог больно укусить. Иногда больнее злой собаки).

Возвращенный на исходную позицию енот снова закрывал глаза и делал вид, что вторично отправился на небо…

Отойдя от притворившегося енота метров на десять, Микулин огляделся и присел на длинную крепкую скамейку, врытую кем-то из станичников под жасминовый куст. Уютное местечко.

– Ну, давай, Станиславский, дерзай дальше, – с хрипловатым смешком проговорил он, – удивляй публику своими актерскими способностями.

От микулинского смеха енот вообще превратился в отсвет самого себя, вытянулся, обращаясь в большого лохматого червя.

– Ну, Станиславский, ну, Немирович-Данченко, ну, Олег Ефремов. – Микулин вновь засмеялся, отметил дырявые хрипловатые нотки в смехе и покачал головой. Стянул с себя форменную пятнистую панаму – редкий в здешних местах головной убор, положил на скамейку рядом.

Большой лохматый червяк по-прежнему не двигался – мертвый ведь, но вот он открыл один глаз, желтовато-темный, светящийся изнутри, живой, зорко обследовал пространство, доступное ему в этом секторе обзора, потом приотворил другой глаз, также начал обследовать доступную часть округи, – все было, как всегда.

Никого и ничего не боялся енот, он уже считал себя хозяином этой станицы…

Недавно Микулин с группой ветеранов на новеньком удобном автобусе (типа «рафика») проехал по линии границы от Хабаровска до Благовещенска. Шли, что называется, по самой бровке, по КСП – контрольно-следовой полосе, только кудрявая светлая пыль вылетала из-под колес, садилась на лысеющие разреженные кусты.

Таких станиц-деревень, как Никаноровка, брошенных, печально-унылых, заставляющих горько сжиматься сердце, встретилось им не менее десяти, и судьба, похоже, была уготована всем одинаковая – они были обречены. Пройдет несколько лет, и от домов деревенских, добротных, построенных на века, останется лишь труха, да твердые, не поддающиеся гниению опилки. Ничего другого не останется, только память, да пятно на старой географической карте: здесь, мол, была деревня такая-то…

Эта же судьба ждала и Никаноровку.

Поняв, что можно двигаться дальше, никто его не обидит, енот вытянул лапы, прохрюкал что-то Микулину, – чего именно, тот не разобрал, но желая сохранить со зверем добрые отношения, подмигнул ему: пусть знает, что он собирается жить с соседом в мире и дружбе. И если им доведется встретиться еще раз, то разойдутся они дружески, Микулин не будет превращать енота в Станиславского, в Олега Табакова или в кого-нибудь из их учеников…

Он зашел в одну избу. Внутри пахло пылью, холодом, мышами, прелой хвоей, застрявшей в проеме между рамами. Дом был целый, и окна целые, ни одного выбитого или треснувшего стекла, комнаты хоть и пустые, но чистые.

В средней полосе России брошенные дома находятся обычно в другом состоянии, – если не в разрушенном, то в таком загаженном, протухшем, плотно пропитанном духом нужника, что в них лучше не заходить.

А здесь – словно бы другая страна и другая культура. Дома в Никаноровке будто бы были покинуты с таким расчетом, что хозяева, побывав