Опрокинутый рейд - Аскольд Шейкин

Помощник заведующего отделом управления Козловского уездного исполкома Василий Сидорович Горшков был щуплый мужчина двадцати четырех лет. О том, что белоказаки ворвались на территорию Тамбовской губернии и могут напасть на Козлов, он услышал 16 августа от заведующего отделом Федотова.

— Значит, по-твоему, положение наше плевое? — спросил Горшков. Оба они уже знали, что штаб фронта в ближайшие дни покинет

город и вместе с ним уйдут воинские части, его прикрывавшие.

— Да, из некрасивых, — с обычной своей сдержанностью ответил Федотов.

Немедля был создан ревком. Милиция, сто тридцать латышских стрелков и примерно такой же численности отряд коммунаров — вот и все, на что уездная власть реально могла опереться. Правда, пришло наконец сообщение Агентурной разведки: мамонтовцев не семьдесят пять, а лишь от пяти до двенадцати тысяч. Но и любая из этих двух цифр для козловцев была тяжела непомерно.

На всякий случай 18 августа собрали и отправили поездом в Москву, как в самое безопасное место в стране, коммунарских детей. Занимался этим Горшков; проводив состав, почувствовал немалое облегчение, но только возвратился с вокзала в уисполком, как узнал, что мамонтовцы захватили Тамбов. Вскоре это известие широко распространилось по городу. К вечеру оба козловских вокзала заполнили толпы. Поезда на Москву шли, однако, не чаще обычного. Толчея, горы мешков, корзин, узлов на перронах у станционных путей все увеличивались. В числе других руководителей уезда и города наводить там порядок пришлось и Горшкову.

На следующий день выяснилось, что в некоторых учреждениях совработники, хотя никуда не уехали, на работу не вышли. Саботаж? Трусость? Какие-то другие причины? По приказу ревкома выяснять это должен был отдел управления и, значит, лично Горшков, поскольку Федотова уже поставили командиром боевого участка.

Обстановка накалялась. В ночь на 20 августа со стороны Тамбова к городу начали подкрадываться небольшие, по пять-шесть душ, группки мужиков. Военком Козлова, верхом объезжая окрестности, наткнулся на одну из них, с удивлением спросил:

— Куда вы?

— В город! — раздался в ответ смелый выкрик. — Зачем?

— Барахло грабить, когда казаки придут.

— Как! — возмутился военком. — Козлов не сдался и сдаваться не думает.

— Небось сдастся, — послышалось в ответ. — Нужно пока поближе подойти, а то прозеваем.

Подняв нагайку, военком послал в сторону этого голоса лошадь.

Мужики разбежались.

Рассказывая потом Горшкову про этот случай, военком хватал рукой деревянную кобуру своего маузера.

Было понятно, почему тогда самого разного рода известия стекались в отдел управления — отдел административных органов, как стали именовать такие отделы впоследствии. Всех ответственных работников ревком расставил по боевым участкам, Горшкова же не тронули. Он дневал и ночевал у себя в кабинете. К нему-то на огонек и тянулись.

И каких только забот не выпадало на его долю! Как раз в этот день из Москвы пришло сукно на обмундировку милиции. Горшков сразу подумал: «Хорошо, да не вовремя. Если в самом деле налетят мамонтовцы — растащат. Раздать его поскорей кому следует».

В ночь на 21 августа сам он и занимался этой работой: отмерял сукно, резал.

А утром весь город услышал орудийные выстрелы.

В продолжение следующего дня бои шли на дальних подступах, но к вечеру стало ясно: позиций не удержать. Ревком немедленно отдал Горшкову приказ: за исключением личных дел членов партии и сочувствующих, весь остальной архив уисполкома и горкома партии сжечь. Это он до самого рассвета и делал. Утром же, угрожая наганом, выпряг лошадь пожарного обоза, отвез на ближайший вокзал связки канцелярских папок с документами, которые надо было сберечь, погрузил в товарный вагон.

Ему даже удалось переехать в нем с одного козловского вокзала на другой!

Там стояло еще восемь составов. Все они ждали отправки. Охраняла их редкая цепь красноармейцев и бронепоезд.

Командир бронепоезда о важности уисполкомовского груза был уже предупрежден и фазу принял вагон с ним под свою опеку. Горшков, однако, стал ждать, пока составы уйдут. И не зря. В середине дня со стороны подступающего к станции леса мамонтовцы начали обстрел из орудий, пулеметов и винтовок. Патроны у казаков были английские, их пули при попадании взрывались. Для защитников станции это в какой-то мере оборачивалось удачей: даже обычная деревянная стенка вагона вполне служила прикрытием. Пуля выхватывала из нее кусок, но и сама распылялась. Правда, если такая пуля ранила, то почти всегда тяжело.

Красноармейцы и бронепоезд отвечали огнем, две атаки одну за другой отбили. Горшков тоже лежал в цепи, тоже стрелял. Во время второй атаки его ранило в ногу. По счастью, не разрывной пулей, а осколком снаряда и не задев кость. Но дольше задерживаться возле товарных составов ему было нельзя. Наступал срок переключаться на выполнение одного особенного задания: остаться в Козлове после прихода казаков и уйти из него, лишь забрав разведывательную сводку у секретного агента, который под видом купца прибудет в город в свите самого Мамонтова.

Поручение было настолько серьезным, что как раз в ту ночь, когда Горшков жег архив, его самолично разыскал помощник заведующего Агентурной разведкой 8-й армии Кальнин. Они давно знали друг друга, никаких официальностей не потребовалось, как, впрочем, и каких-либо пространных объяснений.

Сидели у жарко горящей печи, швыряли в нее пачки бумаг, и Кальнин говорил: