Командир штрафной роты - Владимир Першанин

Учился я на курсах младших лейтенантов в Саратове. Сначала меня хотели зачислить в артиллерийское училище, чему я был очень рад. Артиллерия, как и авиация, танковые войска были в армии в почете. Не скажу, что к пехоте пренебрежительно относились. Все же «царица полей», но техника и мощное оружие привлекали любого.

Но попал на курсы подготовки командиров стрелковых взводов. Слово «офицер», вошедшее в обиход в 1943 году, новая форма с блестящими погонами. Черт с ней, с артиллерией. Начал войну в пехоте, даст бог, в ней и до победы дойду.

Почему я назвал так главу? Не нравилась мне дурацкая привычка некоторых спецов высчитывать, кто сколько на передовой отвоевать успевают, пока его ранят или убьют. Выходило, что «Ваньке-взводному» (вот еще дураки прозвище выдумали!) отмерено от силы недели две-три. Ротному — месяц с гаком, танкисту тоже совсем немного.

Нас, фронтовиков, было примерно в трех батальонах одна десятая часть. Может, и меньше. В основном вчерашние школьники, некоторым по семнадцать, призывники двадцать шестого года рождения. Оптимизма им такие рассуждения не добавляли, и я крепко сцепился в один из первых дней с одним умником. Нюхнул передовую, ранили, околачивался где-то и на курсах грамотность решил показать. А у меня срок солидный — восемь месяцев на переднем крае, да еще снайпер. Под носом у немцев.

Характер мой за эти месяцы крепко изменился. На многое по-другому стал смотреть. Сам порой не верил, что мне девятнадцать. Злости, уверенности прибавилось. Не зря меня командиром отделения на курсах сразу назначили, а позже комсоргом роты избрали.

Мне не очень хочется долго рассказывать об учебе. Тем более «первый курс» я прошел под Инзой, восемь месяцев учился. Второй — на фронте, и вот теперь курсы «красных командиров», если называть по-старому. А с сорок третьего — курсы младших лейтенантов.

С первых дней почувствовал разницу между фронтовым пайком и тыловым питанием. Голодом нас, конечно, не морили, но перловка, ячневая каша, пшенка, капуста составляли основной рацион. Реже — гречка, горох, изредка макароны. Немного отъедались в обед. Щи и суп, как правило, были наваристые, с зеленью. Часто давали вкусную каспийскую селедку, нарезанную крупными ломтями. Я любил ее есть с ржаным хлебом, разделив пайку масла на пару кусков. Да еще кружки две горячего чая. Селедки всегда хватало, и я, выросший в лесной деревне, с удовольствием подметал жирную соленую рыбу, считавшуюся у нас в Чамзинке лакомством.

Учеба давалась мне легко. Правда, однажды, занимаясь на брусьях, отдалась острой болью перебитая в декабре кость. Отлежал неделю в изоляторе, вволю выспался, с удовольствием ел забытую молочную кашу, котлеты, пил какао и яблочный сок. Меня даже хотели освободить от физкультуры. Я испугался, что могут отчислить из училища. Тем более по бегу, стрельбе, метанию гранаты у меня были отличные оценки. Сошлись на том, что на месяц отменят брусья и ограничат занятия на турнике.

Не зря говорят, что в молодости все зарастает, как на собаке. Рука давала о себе знать, но сильных болей не было, и я вскоре стал опять заниматься на всех спортивных снарядах.

Скажу о сильных и слабых сторонах учебы. Готовили нас крепко, от подъема до отбоя. Вспоминаю ночные тревоги, когда мы вскакивали с кроватей и в полном снаряжении совершали трех-, пятикилометровые марши. Бывало и так. Возвращались в пять утра, а в шесть — подъем. Впереди целый день напряженной учебы. Мы, фронтовики, иногда бурчали, но, если слышали, что начинает жаловаться молодняк, дружно обрушивались на них.

— А ты знаешь, что придется по трое-четверо суток без отдыха шагать? Три часа на сон и километров сорок по жаре.

— Что, машин до сих пор не хватает? — начинал бодягу кто-то из слишком умных. — В хронике показывают, как «студебеккеры» колоннами идут.

Мальчишки семнадцати и восемнадцати лет не имели реального представления о войне. Бесконечные тактические учения, рытье окопов, траншей выматывали их. Мы же наступаем! К чему это бесконечное перелопачивание земли? Объясняли им, что самая надежная защита — земля и хладнокровие.