Горячий снег - Юрий Бондарев

– Неужели не стыдно, старшина! - повторил Давлатян,растерянный от нагловатого тона Скорика. - Чего вы улыбаетесь, как клоун вбалагане? Можете целые сутки торчать где-то в тылу и еще улыбаетесь?

Здесь, на огневых Давлатяна, сейчас никого не было изорудийных расчетов, кроме часового - наводчика Касымова. В темноте несколькораз, словно проверяя, Касымов обошел вокруг нежданно-негаданно появившейся наогневых, пахнущей теплым ароматом варева кухни с затаившимся по-виноватому накозлах поваром - и вдруг, безумно взвизгнув, щелкнув затвором, вскинул наповара карабин:

– Уезжай! Прочь!.. Не наша кухня! Не может наша кухнябыть! Ты шайтан! И старшина - шайтан! Уходи! Немец ты! Не советский человек!Люди без крошки хлеба!.. Где, проклятый, спал? Батарея голодный!.. Убью!..

– Касымов! - фальцетом закричал Давлатян. - Что выделаете?

– Стрелять буду шкуру!..

Лейтенант Кузнецов, заслышав вблизи крики, подбежал когневой Давлатяна, к стоявшей в синеватой снежной мгле кухне. Тотчас увидел,как лошадь при взмахе карабина Касымова испуганно рванула в степь, поволоклазадребезжавший котел, низкорослая фигурка повара мешком скатилась с козел,ткнулась в сугроб; повар жалобно заголосил защищающимся тенорком:

– А?.. Зачем? Умом тронулся?.. - И, вскочив, кинулся клошади, схватил за повод, приговаривая: - Тпру, дуреха, чтоб тебя!..

– Что произошло, Давлатян? - крикнул Кузнецов. - Скакой стати шум подняли? Касымов!..

– Вон видел… приехать изволили, - ответил Давлатян,запинаясь возбужденно. - Понимаешь, Кузнецов, сутки его не было, сутки! Тыловаяпростокваша!

А Касымов опустился на бруствер и, положив карабин наколени, раскачиваясь из стороны в сторону, говорил нараспев:

– Плохо, лейтенант, плохо… Не люди они… Такой людиплохо Родину защищать будут. Сознательность нет. Других не любят…

– А-а, ясно, тыловые аристократы прибыли, - насмешливосказал Кузнецов. - Ну, как в тылах? Обстреливают? Что же стоите, старшина?Рассказывайте, как там - оборону копали для кухни? Давно вас не видели! Ссамого марша, кажется?

Скорик, улыбаясь одной щекой, с надменным и хищнымвыражением сверкнул на Кузнецова узко поставленными к переносице глазами.

– Бойцов неполитично настраиваете, товарищ лейтенант,не по уставу это. Чтоб бойцов против старшин? Комбату Дроздовскому жаловатьсябуду Касымов вон оружием угрожал.

– Жалуйтесь кому угодно, хоть черту! - проговорилКузнецов, уже не удерживаясь на прежнем тоне. - Сейчас же вниз, к расчетам!Быстро кормить батарею!

– Мною, товарищ лейтенант, не больно командуйте. Я небоец из вашего взвода… Дроздовскому я подчиняюсь. Комбату, а не вам. Доппаексвой - пожалуйста, можете получить, я не возражаю, а чтобы обзывать и шуметь -я тоже гордый и устав знаю. Семенухин! - по-строевому зычно позвал Скорикповара. - Выдать доппаек лейтенанту!

– Я сказал - вниз, кормить батарею! Поняли? Или нет? -вскипел Кузнецов. - Быстро, вы… знаток устава!

– Вы на меня не очень чтобы шумите! Комбата я обязансперва накормить. Энпэ где?

– Вниз, я сказал! Там всё узнаете! И кухню вниз. Спусквозле моста. Лейтенант Давлатян! Покажите ему, где батарея. А то опять на суткизаблудится!

И, увидев, как старшина, исполненный непоколебимогодостоинства, последовал за Давлатяном к обрыву берега, Кузнецов вернулся корудиям, сел на разведенную станину, пытаясь успокоиться. После многочасовойработы на огневых зудяще ныли мускулы плеч и рук, ломило шею, горели мозоли наладонях; ознобным покалыванием пробегали мурашки по отделявшейся, мнилось, кожеспины, и не хотелось двигаться.

"Заболеваю я, что ли?" - подумал Кузнецов и, найдяпод станиной котелок с водой, принесенной Чибисовым из проруби, вожделенноподнял его к губам.

В пахнущей железом речной воде плавали невидимые льдинки,тоненькими иголочками позванивали о край котелка, смутно напоминая далекое,детское, новогоднее: ласковейший звон серебряных игрушек, нежное шуршаниемишуры на елке, самый лучший зимний праздник в запахе хвои и мандаринов, средизажженных свечей в теплой комнате… Кузнецов пил долго, и, когда ледяная водаожгла грудь холодом, он, внушая себе, подумал: сейчас эта вялость пройдет, ивсе станет ясным, реальным.

По-прежнему широко высвечивали небо зарева впереди надстепью. Черным по красному виднелись низкие крыши, встывшие в этот свет ветлызатаенно-тихой станицы. Забеляя наваленные комья земли, вилась по брустверупоземка.

– Товарищ лейтенант!.. - прозвучал рядом голосКасымова.

Он оторвал взгляд от зарева, посмотрел на подошедшегоКасымова; тот присел на станину, карабин поставил меж ног. Его безусое,отполированное природной смуглотой лицо было сумрачным в зловещем разливедалекого огня.

– Не знаю, как сделал… Зачем людей так обижает? Нелюбит он батарея. Чужой совсем. Равнодушный.

– Правильно сделали, - сказал Кузнецов. - И не думайтеоб этом. Идите к кухне, поужинайте. Я посижу здесь.

– Нет. - Касымов покачал головой. - Два часа пост стою.Терпеть можно. Южный Казахстан тоже снег бывает. Большой снег на горах. Незамерз.

– Наверно, там - другой снег? - почему-то спросилКузнецов, которому захотелось вдруг представить солнечную, покойную, счастливуюжизнь в таком далеком, сказочном, как по ту сторону мира, Южном Казахстане, гдене могло быть этого жестокого, цепенящего мороза, неустанно шелестящей поземкипо брустверу, этой сцементированной холодами земли, этих огромных полыхающихзарев по горизонту - Тепло у вас? Солнце? - опять спросил он, зная, что Касымовподтвердит эту далекую, но существующую где-то в мире радость.

– Совсем тепло. Солнце. Степь. Горы, - заговорилКасымов, застенчиво улыбаясь. - Трава весной много. Цветов. Океан зеленый.Утром, как вода, воздух… Дышать хорошо. Горные реки. Прозрачные… Рыба рукамилови…

Он умолк, в задумчивости покачиваясь на станине: наверно,явственно вообразил и перенесся туда, в ту существующую на земле утреннююдушистую степь между горными хребтами, где целый день горячее солнце надзеленеющими сочными травами, буйные, горные стеклянно-прозрачные реки, кишащиерыбой в заводях.

– Солнце и горные реки, - повторил, представив то же,Кузнецов. - Хотел бы посмотреть.

– Назад не вернулся бы, влюбился бы в горы, - сказалКасымов. - Богатый природа. Народ добрый… За свой природа умереть могу. Думал вначале война - неужели немец придет? В армию очень спешил. В военкомат говорю:записывай, воевать буду… А ты Москва жил?

– Да, в Замоскворечье, - ответил Кузнецов и при этомслове так ярко представил себе тихие с птичками переулки, разросшиеся столетниелипы во дворах под окнами, голубые апрельские сумерки с первыми нежнейшимизвездами над антеннами посреди теплого городского заката, с запоздалым стукомволейбольного мяча из-за заборов, с прыгающим светом велосипедных фонариков помостовым, - так четко увидел все это, что задохнулся от приливших воспоминаний,вслух сказал: - Наш весь класс ушел в сорок первом…