Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

— Вчерась утром. Как только вы в море отчалили…

Антонина кинулась к командиру отряда.

— Нажили себе хлопот, — сердито сказал Чернышев. — Разжалобили вы меня тогда своими ахами и охами, теперь вот возись с этим сопливым дезертиром.

— Так он же не с фронта убежал, товарищ капитан-лейтенант, а, наоборот, к фронту!

— Откуда вы знаете? Что он у вас на берегу делал?

— К школе готовился. Рухлова его по математике и русскому натаскивала. Во время приборок он с нами работал, без нас на камбузе помогал…

— Заняться путным ему было нечем, кроме как метелкой махать и картошку чистить, вот и задурил мальчишка от скуки.

— Мы его еще флажному семафору учили. Я ему даже на руле постоять разрешала, когда от причала к причалу переходили.

— Ладно, позвоним железнодорожным комендантам на линии, передадим на береговые посты, если увидят — завернут обратно. Он не переоделся?

— Дружок его, Кешка, говорит, что в матросском пошел.

— Тем лучше, приметнее будет. С механизмами у вас все в порядке? — перешел он на дела. — Взрывы ничего не повредили?

— Флагманский механик вместе с Гультяевой проверяли, повреждений не нашли. Мы от мин далеко стояли, кабельтовых в четырех-пяти.

— Не забудьте нарисовать на рубке кружок с тройкой внутри. Три мины — почин хороший.

— Нарисуем, товарищ капитан-лейтенант!

В кубрике Антонина рассказала девчатам о разговоре с командиром отряда.

— Неужто он нашего Алесика дезертиром обозвал? — воскликнула Вера Рухлова.

— А ты как думала? — усмехнулась Гультяева. — Его зачислили в списки нашего экипажа как военнослужащего. Поймают и разжалуют из юнг.

— И чего ему взбрело в голову, непутевому? — вздохнула Анна Помешкина. Мысленно она пожелала беглецу удачи, пускай уж лучше проберется обратно через линию фронта, чем переживать позорище, когда станут снимать с него морскую форму.

— Тонча… то есть, товарищ старшина второй статьи, — обратилась она к Шестопал. — Позволь нам с Верой в госпиталь сходить, нашего летчика попроведать.

— Он вам что, сват или брат?

— Ну, не брат, дак што… Я его, бездыханного, на своих руках держала…

— Хорошо, идите. Только чтобы к ужину были на месте.

Режим в здешнем госпитале был много проще, чем тот, с которым приходилось бороться Рухловой в Горьком. Забор сада в нескольких местах продырявлен, по аллеям гуляли и сидели на скамейках выздоравливающие.

— Здравствуйте, сударочки, красавицы волгарочки! — услышали они чей-то медовый голос. Навстречу им, запахивая линялый халат, торопился старый знакомый — плотник Саломатин.

— Здравствуй, коли не шутишь, — грубовато ответила ему Анна, которой не хотелось задерживаться.

— Какие уж тут шутки, когда осколок в желудке! К кому вы в гости, ежели не секрет? Что-то на туточных харчах я ваших сестер не примечал.

— К тебе, кавалер, к кому же еще!

— Давайте буксы не заливайте! Девки меня не любят и поделом — в детстве у меня кой-что теленок сжевал. Сказывайте, зачем пришли, я помочь могу и никому ни гугу.

— Нам капитана Пчелинцева надо разыскать.

— Павла? Летчика? Он в девятой, офицерской, палате лежит. Руку ему совсем оттяпали. Антонов огонь пошел, гангрена, значит. Сейчас ему получше, но из палаты почти не выходит. Переживает шибко.

— Может, не станем беспокоить? — повернулась к Анне Рухлова. — Не до нас ему теперь.

— Ты как знаешь, а я все равно пойду.

— Тогда я тебя, Нюра, здесь, на лавочке, обожду.

Дверь в палату была приоткрыта. Заглянув в щель, Анна увидела лежащего на высоко взбитых подушках раненого. От левого плеча наискось его обнаженный торс пересекала толстая марлевая повязка. Вторая кровать у противоположной стены была пуста.

— К вам можно, товарищ капитан? — с порога негромко произнесла гостья.

— Кто там? Зачем еще? — судорожно встрепенулся он, правой рукой натягивая простыню до самого горла.

— Я с катера «Волгарь», того, что вас в море подобрал.

— Входите, — хмуро глянул на нее. — Был капитан, да теперь половина от него осталась. Как вас зовут?

— Анна… Афанасьевна…

— Зря вы меня, Анна Афанасьевна, из воды выволакивали. Кому я такой нужен? Калека, лишняя обуза государству на шею…

— Зачем вы такое говорите, товарищ капитан! Семья ваша рада-радехонька будет, что живым вернетесь.

— Нету у меня семьи. Раньше была, да на третий день войны бомба прямо в дом… Жену и двух дочек даже откопать не сумели. Самое обидное, не успел с гадами полный расчет произвести…

— Другие за вас разочтутся. Товарищи ваши боевые.

— Мне-то что в этой жизни прикажете делать?

— Найдется и для вас работа. Обязательно найдется. У меня вот отец весь свой век без руки живет, еще на гражданской потерял, а до сих пор трудится.

— Зачем вы меня как ребенка успокаиваете? Разве можете вы понять, что для меня теперь все кончилось? Я почти каждую ночь во сне летаю, штурвал самолета обеими руками держу!.. Знаете что, Анна Афанасьевна, — немного успокоясь, сказал он. — Стрельните мне у кого-нибудь закурить. Врачи запрещают, а у меня уже уши пухнуть начали.

— Папиросы махорочные курите?

— Да мне сейчас хоть мху щепотку.

— Берите, — протянула начатую пачку, потом спохватилась, вынула одну штуку, прикурила и поднесла ему ко рту.

— Вы покараульте возле двери, чтобы дежурная сестра не застукала, — держа мундштук папиросы в зубах, шепеляво попросил он. Затянулся жадно, синеватое облачко табачного дыма понесло сквознячком к открытому окну. Анна отошла к двери и поглядывала то в коридор, то на летчика. Он затягивался, вынимал папиросу изо рта и рассматривал ее, как бы жалея, что она так быстро убывает. Глаза у Анны повлажнели.

«Имечко-то у него какое ласковое: Павел, Павлуша…» — вдруг подумала она. И покраснела. Летчик закашлялся, и Анна даже подалась вперед от жалости: так этот судорожный кашель расшевелил боль в плече и так эта боль отразилась на лице капитана. Он полежал немного, прикрыв глаза, и сказал:

— Вы меня, Анна Афанасьевна, извините, не на вас я злюсь, а на судьбу свою злокозненную. Да разве у одного меня она такая? Вот вы — разве не противоестественное явление на войне?

— Чего мы? — не поняла она.

— Женщина на войне — это абсурд. Ведь женщина — прародительница жизни, а война — повитуха смерти. Будь моя воля, я бы запретил брать вас на фронт.

— Меня никто не мобилизовывал, я добровольно пошла.

— Какая разница? Все равно с каждой из вас убивают кусочек будущего, губят не появившихся на свет ученых, писателей, авиаторов, конструкторов, артистов…

— Так-так, — в палату зашла и подозрительно повела носом старушка медсестра. — Нарушаете режим, Павел Филиппович. Это не с вашей ли помощью, милочка? — спросила Анну. Та не нашлась с ответом. — Я вас попрошу закругляться, больному надо делать уколы.

— Ладно, я сейчас ухожу, — сказала Анна. Дождалась, когда медсестра выйдет из палаты, сунула под подушку