Первая командировка - Василий Ардаматский

Только Самарин начал раздеваться, в дверях возникла коренастая фигура хозяина квартиры Леиньша. На нем был не сходившийся на груди, явно чужой шелковый халат, в руках он держал бутылку коньяка и два бокала. Большой его рот растягивала улыбка. Было видно, что он уже порядком хватил.

— Заждался я вас, господин Раух. Сегодня мне исполнилось сорок — и не с кем рюмочку поднять. Вы уж не серчайте, уважьте человека, хотя бы и дворника.

Не ожидая приглашения, он уселся за стол и налил в бокалы коньяк.

— Ну как же... как же... — вяло отозвался Самарин, садясь за стол. Это жилье для Самарина было слишком важной его удачей, чтобы сейчас грубо обойтись с хозяином.

Они чокнулись.

— Прозит! — громко произнес Леиньш и большими глотками осушил бокал.

Самарин сделал глоток и поставил бокал на стол.

— Н-е-е-е, так нельзя, господин Раух,

— Я вообще не пью, господин Леиньш, я больной человек. Мне нельзя.

— Ну нельзя так нельзя, это я понимаю... и все же с живым человеком посижу.

— Я страшно устал. — Самарин стал развязывать галстук, давая понять, что он хочет ложиться спать.

— Деловые вы, немцы, ох деловые! — покачал головой Леиньш и снова наполнил свой бокал. — Уважаю я вас, немцев, и учусь. Братьям своим говорю: глядите, что делают немцы, и мотайте на ус. И Гитлер ваш — большая голова. Вот за него я и выпью. А вы?

Самарин приподнял свой бокал и тихо произнес:

— Хайль Гитлер.

— Гляди! — засмеялся Леиньш. — Как за Гитлера, так пьете. Дисциплина! Это мне любо. А то вот у нас был Ульманис, тоже вождем назывался. Русские его в зад коленом вышибли из замка, и никто по всей Латвии даже не поперхнулся. Был вождь — нет вождя, и будто так все и надо. А немцы своего Гитлера — ого! — Леиньш поднял вверх толстый указательный палец и потряс им в воздухе. Он выпил еще бокал, вытянул босые ноги, с которых свалились тапочки, и принялся скрести свою бугристую грудь, задумчиво смотря в стену. — Вот и с евреями вы здорово придумали, — снова заговорил он. — Всех под корень, а их добро — себе. И правильно. Пожили господа хорошие в свое полное удовольствие — и хватит. Дайте пожить другим. Главное — чисто это делать надо, чтобы дыму не было! — Он посмеялся, вскидываясь всем телом, и продолжал: — Наши рижане опомниться не успели, как их в гетто. Там с боку на бок не перевернулись — их в Бикернек без разбора пола и звания. А как они жили! Как жили! Вся Марьинская улица — одни их магазины. Все богатые магазины — опять же ихние. Сунься что продать — опять в их руки попадешь, обдерут, как молодую липку. Нет, нет, это вы здорово провернули, с умом.

Самарина жгла непереносимая ненависть к этой развалившейся перед ним скотине. Ненавистен был и его густой голос, и его пухлые руки, и вылезшая из халата грудь, и его льдистые глаза. Самарин молчал.

— А только всего вы не сожрете! — вдруг сказал Леиньш со злостью. — Не-не, не сожрете! И вам надо знать, что жрать, а чего не трогать. Францию сожрали — хорошо. Россию жрете — спасибо. А вот нас не трожьте. А то что получается? Брат у меня вчера был, рассказывает: третьего дня явились на хутор ваши, забрали лошадь и корову, дали бумажку, вроде как расписку, а ею и подтереться нельзя — такая маленькая. — Он, навалясь грудью на стол, уперся в Самарина злыми глазками и добавил: — Ошибка это — нас трогать. Русские у вас перед носом, а мы сразу за вашей спиной. Соображаете? — Глаза у него потухли, он устало откинулся на спинку стула.

Самарина осенило. Он встал и сказал, отчеканивая каждое слово:

— Не могли бы вы объяснить, как понимать, что вы сразу за нашей спиной?

— А что тут объяснять? — ответил Леиньш и стал запахивать свой расхлыставшийся на стороны халат.

— Нет, господин Леиньш, вы высказали прямую нам угрозу, и я вас прекрасно понял. Мы для вас, оказывается, хороши, пока вы безнаказанно можете присваивать чужое имущество, по праву принадлежащее Германии. А когда наша победоносная армия обратилась к вам за минимальной помощью, вы нам угрожаете ударом в спину.