Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

– Слушай, перестань, – я поняла, о чем он.

– Ань…

– Вась!

Мы замолкаем – к койке подошла молоденькая медсестричка, принесла два одеяла, извинилась, осторожно укутала больного.

От этой нашей странной почти перебранки стало теплее и легче. Так мы не разговаривали очень давно, наверное, с тех пор, как разошлись.

Я видела, как он усмехнулся краешком губ.

«Будет жить! – мое сердце ликовало. – Он точно выживет и будет жить!»

– В общем, я хотел сказать… – все-таки продолжил он, – а ты дослушай.

«Как был упрямым, так и остался!»

– Я знаю наизусть, что ты скажешь, – я уже не скрывала улыбки, – что деньги на твои похороны, поминки и памятник лежат во внутреннем кармане синего чемодана, который стоит… дай подумать, – я закусила губу в притворных раздумьях, – ну, конечно, не в спальне, – или у Дениса, а он и не подозревает, что в этом чемодане хранятся деньги, или… но скорее всего на балконе или на антресолях со всяким хламом.

– Гм… ты меня все-таки хорошо знаешь, – его губы перестали быть такими совсем уж фиолетовыми, а щеки такими бледными.

– Конечно, знаю, Вась, – я погладила его по щеке и положила руку на лоб, – ты не вздумай, слышишь?! НЕ вздумай!

– Анют…

Я сжала зубы. Сто лет он не называл меня так… Нет, не сто, а долгих семнадцать.

– Чемодан лежит на антресолях, на самом верху. Если что…

– То обязательно, – мне хотелось сменить тему, – и хватит уже, ты должен поправиться. Ксюша и Дениска тоже сегодня пришли, за дверью сидят. Хороший у тебя мальчишка получился.

– Отличный! – Вася слегка растянул губы в улыбке, вспомнив о сыне.

– Они дали телеграмму Олесе, в Воронеж, она тоже скоро должна приехать, – сказала я суховато.

– Олесе… хм…

– Что? – я не поняла его выражения лица.

– Эх, Анюта… уходят от меня женщины… У-хо-дят.

– Погоди… – я опешила, – что ты имеешь в виду?

– Да вот…

Открылась дверь, и в ней показалась фигура врача. Он посмотрел на меня, кивнул, и я поняла, что пора закругляться. Там ведь еще Денис с внучкой дожидаются, а я и так минут пятнадцать сижу, хотя обещала пять.

– Васенька, – начала я скороговоркой, – гонят меня, пора, я завтра еще приду, может, тебя в отделение уже переведут. Врач сказал, что ты идешь на поправку, но денек нужно еще тут понаблюдать, – я поднялась, глядя на дверь, в которой немым укором маячил доктор, – а с синим чемоданом мы погодим.

Встала над ним, смотрю в глаза, глажу по лбу, волосам, наклоняюсь и тепло целую в щеки, в веки.

– Стоит попасть в реанимацию, чтобы ты меня снова целовала, – на ухо шепчет он.

– Значит, ты точно выздоравливаешь, – шепчу ответно я, – не смей умирать, все будет хорошо. Пока, до завтра.

Обратно мы доехали быстро – автобус подошел сразу. Денису было на несколько остановок дальше, мы распрощались и сошли раньше. Странно, он до обидного не похож на Ваську, – весь в мать, такие же каштановые вьющиеся волосы, и нос прямой, длинноватый, как у Олеси. И такой же высокий.

Оба они – и Ксеня, и Денис – всю дорогу молчали… Я не пыталась их разговорить. Какие-то вещи важно переживать в тишине.

Дома, закрыв дверь в свою комнату, из-под стопки скатертей в шкафу я достала запечатанный белый конверт (тот самый, что раньше лежал в шкатулке), еще раз пробежалась глазами по обратному адресу и обняла крепко. Как человека.

Так и стояла с ним, глядя в окно, пока внучка не постучала в дверь:

– Бабуль, ты ужинать будешь?

– Да! – отрывисто сказала я, быстро спрятала конверт под скатерти и вышла.

Глава 10

Ксюша 1982

– Что тебе сказал врач? – я взяла вилку и вяло поковыряла наскоро приготовленные макароны по-флотски.

Аппетит куда-то подевался.

– Примерно то же самое, что и вчера, – кажется, бабушка была тоже не очень настроена ужинать, – через пару дней станет понятно, что к чему.

– Ба… – я не знала, как сказать, – дед Вася, он… такой старый вдруг стал. Как так может быть?

– Болезнь меняет людей, – она посмотрела на меня ласково, – но внутри он остался все тем же.

Я отставила макароны в сторону:

– Не могу. Совсем не хочется. Давай чаю попьем? Там сухарики ванильные есть.

– Отличная идея! – бабушка достала конфеты к сухарикам.

– О, «Раковые шейки», здорово! – я обрадовалась. – Как думаешь, только честно, – он поправится?

– Ну, конеч… – начала она бодро.

– Ба… – я ее остановила, – я уже не маленькая, в самом деле! И к тому же будущий врач.

– Конечно, поправится, – с расстановкой сказала она, – я в это твердо верю. И говорю это тебе – взрослой и будущему врачу, поняла?

– Да, – мне враз стало спокойно – бабушка врать не станет, – слушай, мама так и не знает?

Она покачала головой:

– Родители звонили вчера, я сказала, что все у нас хорошо, незачем ей волноваться, у нее угроза выкидыша.

– Ну и ладно.

Мы молча пили чай с сушенными с лета листочками мяты, на столе стояла вазочка с сухариками и конфетами. За окном гудел проводами февраль, ветер хлестал по окнам голыми сиротливыми ветками, но мне было хорошо. Казалось, что здесь, на этой кухне, где горит синенький цветочек газа и чайник, закипая, фыркает и посвистывает, где есть чашки, блюдца, ажурная, вязанная крючком салфетка на холодильнике, столетний буфет и старые ходики с гирьками, – здесь время замирает, останавливаясь. И ничего плохого никогда не может случиться, все будут живы и здоровы. Потому что есть бабушка, которая хрустит конфетами, потому что уютно и тепло. И стоят на подоконнике вазоны с фиалками и старая деревянная шкатулка с тайнами.

– Ба? – я мотнула головой, указывая на шкатулку.

– А тебе не нужно к занятиям готовиться? – она лукаво улыбнулась.

– Нужно, конечно, – я и не собиралась отнекиваться, – но… что было дальше? Дед Мирон же вернулся?

– Вернулся, – кивнула головой бабушка, встала, подлила нам в чашки кипятку.

Анна 1942

Он вернулся на следующий день, ближе к обеду, как увидал меня с разодранным лицом, так тут же к Анджею на чердак и кинулся:

«Ах ты поганец! Ах ты фашист проклятый!»

«Дед, дед, – я бросилась к нему, повисла на руках, – что ты, не он это, НЕ ОН!»

«Не он?! – опешил дед Мирон. – А… кто?»

«Там… – я указала в сторону холодной баньки, – там…»

И тут вдруг меня прорвало… Я вцепилась пальцами в лацканы его кожушка, словно в спасательный круг, и