Дневник офицера - Абу Сарсенбаев

Когда начал я вставать и дали мне костыли, я прежде всего добрался до канцелярии. Дошел не знаю как, прислонился к двери, спрашиваю у девушки-делопроизводителя: «Работает здесь у вас Тарасенко?» Девчонка сидит сопливая, а словно как главный врач. Возится с какими-то папками, на одной завязки развязывает, на другой завязывает. И я тоже для нее вроде папки. «Кто? Тарасенко? В первый раз слышу!» — «Катя Тарасенко…» — «Сказала, кажется, ясно — нет здесь никакой Тарасенко!»

Я вышел. Ничего не понимаю. На другой день опять приковылял в канцелярию. Подпер плечом дверь, опрашиваю: «Сестренка, не ошиблась ты? Я точно знаю, что Тарасенко везла меня в санитарном поезде». Та как взовьется:

— Что ты мне голову морочишь?! Сказала тебе — нет у нас никакой Тарасенко! Вот привязался!

Вдруг увидела за окном кого-то, кинулась так, что чуть за окошко не вылетела, перевесилась вниз головой, одни ноги торчат, и кричит: «Товарищ Запорожский! Товарищ Запорожский! Не уходите! Очень нужны!..»

У меня даже руки похолодели — вспомнил: «Запорожская! Фельдшер Запорожская!» На мне, верно, лица не было, когда я дошел до окна. Вижу, стоит, задрав голову, какой-то откормленный барсук в интендантской форме. Лицо гладкое, пузо обтянуто френчем, в руке раздутый портфель. Я смотрю на него, оперся рукой о подоконник.

— Скажите… фельдшер Запорожская не ваша жена?

— Случилось что-нибудь?! Что с ней?!

Девчонка как кинется на меня, чуть в глаза не вцепилась:

— Ходят тут всякие психи! Только и пугают людей! Не дают работать!

Я вышел. Стою на площадке, за перила держусь. Не могу идти. Вижу — поднимается снизу этот толстяк, помахивает портфелем. Когда он поднялся на верхнюю ступеньку, я уронил костыль. Он наклонился поднять. Я слегка двинул его. Как он загремит с лестницы! Только на середине удержался. Стоит отряхивается. «Извините, — говорю. — Случайно». Чистит рукавом фуражку: «Ничего особенного… Ничего особенного…»

Вот и вся история.

— Послушай! Но ведь ты сам виноват! Два года не писал. Может быть, и не попало к ней вовсе твое первое письмецо — не придала ему значения ее сестра и не переслала.

— Может быть, и не переслала.

— А Катя больше так и не появлялась?

— Больше не появлялась.

— Может быть, она привиделась тебе?

— Может быть, привиделась. Только вряд ли.

— Запорожский… Где-то я слыхал эту фамилию… Постой, погоди!

Как из тумана выплывает передо мной упитанная самодовольная физиономия. Ташкент., Военно-сборный пункт…

…Встретились мы в самые тяжелые дни войны — в 1942 году. Глубокий тыл. Ташкент — место эвакуации тяжело раненных.

Как сейчас помню — длинный серо-желтый дувал, тянущийся на несколько кварталов; такой длинный, что хоть коней вдоль него вскачь пускай. Над воротами надпись: «Военно-сборный пункт». За дувалом — приземистые домики, нечто среднее между казармой, общежитием и гостиницей. Жара сорок градусов в тени. Калейдоскоп лиц — самые разные люди: здесь и опытные фронтовики, только что выписавшиеся из госпиталя, и новички, вроде меня, еще не нюхавшие пороха, даже не получившие еще военного обмундирования, и мобилизованные, и кадровые; зеленая молодежь, и люди на возрасте. Своего рода пропускник или перевалочный пункт для среднего офицерского состава — людей, застрявших в Ташкенте в ожидании назначения в часть. А ожидать приходилось кому как: кому день, кому — два, а кому и два-три месяца. Один только переночует и сразу уедет, а другой ждет-ждет, томится-томится, сам начнет обивать пороги военкомата, просит, чтобы поскорее отправили на фронт. Разные лица, разные характеры, разные люди… Один рвется в бой, другой ищет, за что бы зацепиться, только бы остаться в тылу.

Я провел в этом общежитии около трех недель, прежде чем получил назначение. Комната наша была рассчитана на десять человек, но запомнились мне из всех только двое; может быть, потому что эти двое были старожилами, а остальные менялись. А может быть, не в мелькании тут было дело, а в том, что эти двое каждый вечер развлекали нас бурными словесными схватками. Уходить по вечерам мне было некуда — город чужой, да и не такое настроение у меня тогда было после целого дня околачивания в коридорах военкомата. Вот я и лежал по вечерам на своей койке с книгой в руках до тех пор, пока можно было читать или хотя бы делать вид, что читаю, потому что перепалки между двумя старожилами порой грозили перейти в схватку отнюдь не словесную.

Мне трудно сейчас припомнить, о чем они спорили. Трудно не только потому, что спорам этим не было конца. Не в словах здесь, в общем, было дело. Главным было другое — острое внутреннее неприятие друг друга. На все в жизни эти два человека смотрели разными глазами, и видели поэтому все по-разному. Мои симпатии были на стороне Пескова — простодушного рыжеволосого великана. При всех его недостатках — а их у него было много: и грубость, и вспыльчивость непомерная, и выпить он любил иногда без меры — весь он был нараспашку, простая открытая душа, не знающая и не желающая знать никаких компромиссов, а тем более кривых жизненных дорог. Был он кадровым военным, служил в саперных войсках, подорвался на мине, и вот оказался сначала в ташкентском госпитале, а потом — на военно-сборном пункте. Застрял он в общежитии потому, что выписался из госпиталя не то слишком рано, не то полуинвалидом, не пригодным для строевой службы. Судя по всему, его не пропускала врачебная комиссия. А он рвался в бой, рвался в свою часть и слышать не хотел ни о какой работе в тылу. Вне армии он жизни для себя не представлял и свою возможную отставку воспринимал как тяжелую трагедию. Целые дни он проводил в коридорах высоких военных инстанций — настаивал, доказывал, что врачи ничего не понимают, что они ошибаются, придираются, строят козни!.. Кричал, что и на укороченной ноге с негнущимся суставом сможет пройти больше, чем любой новобранец, а уж пользы-то на фронте принесет и подавно больше. Переубедить высокое начальство было трудно. И, может быть, поэтому возвращался Песков в нашу комнату раздраженный, злой, иногда навеселе. С ненавистью поглядывая на свою,