Прощайте, скалистые горы! - Юрий Семенов

Шлюпки плыли в непроглядной мгле, их сдерживал встречный ветер и вздыбленные, сбивающиеся волны. Не переставая, моросил дождь. Разведчикам казалось, вот-вот их накроет ледяной ливень. Горькие думы, как тяжёлые корабельные цепи, сдавили сердца матросов. Разведчики думали о Чупине, где он сейчас? Догнал ли он немца? А может быть, погиб? На берегу его ждали долго, с тревожной надеждой. Ломов молча сидел на камне, беспокойно посматривая на стрелки часов. И матросы чувствовали, как трудно ему дать первую команду, чтобы уйти с места стоянки, когда, может быть, совсем рядом сапёр Чупин карабкается по обрывистым скалам, торопится к своим. Но Ломов поднялся и громче, чем обычно, приказал спустить шлюпки на воду.

Сейчас он лежал на носовой слани, ждал, когда река сделает крутой поворот. А тогда ещё один бросок по сопкам к Леастарес — и бензохранилища будут пылать в огне… Неожиданно Ломов вспомнил Николая Островского, а с ним и его слова: «Жить — значит гореть! Кто не горит, тот коптит. Да здравствует пламя жизни!»

— Видно, здорово горят бензобаки… — вдруг вслух сказал Ломов.

— Я, товарищ лейтенант, тоже подумал об этом, — хрипло шепнул Борисов, придвинувшись к Ломову.

На повороте реки шлюпки врезались в берег. За кормой заворчала вода.

Сойдя на берег, Чистяков и Борисов отправились в разведку, а Ерошин стал отыскивать укрытие, где можно было бы замаскировать шлюпки.

Ломов приказал разгрузить шлюпки. Выпрямились, расправили плечи матросы, вставая на твёрдую землю. Тяжело было горбиться, тесниться в маленьких посудинках. Но привал был недолгим. Первым неслышно вернулся Ерошин. Ветер и начавшийся дождь глушили все звуки. Такой тёмной осенней ночью можно было встретиться с врагом только лицом к лицу. Шлюпки, по совету Ерошина, оттащили под сопку, за валуны, перевернули, замаскировали камнями. Вскоре вернулись Чистяков и Борисов. Ломов, укрытый плащ-палаткой, сидел над картой, освещая её узкой полоской света карманного фонаря.

— Всё в порядке, товарищ лейтенант. Путь открыт. За сопкой тянется лощина, правда, узкая, топкая… Мы думали, в погреб попали, — доложил мичман.

— Выходит, мы находимся вот здесь, — Ломов карандашом проткнул на карте точку, прочертил кривую линию. Остриё карандаша впилось в чёрный кружок с надписью «Леастарес».

Ломов изучал по карте последний бросок, как штурман прокладывал курс. «Через три километра выйдем к сопке, обойдём её справа, слева останется аэродром. А потом опять вправо и вдоль подножья сопок пройдём последние пять километров», — запоминая, про себя говорил Ломов. И впервые после неудачи с пленным немцем ему стало легче. Лицо его, усталое и строгое, повеселело.

Отряд снялся с места и задолго до рассвета был уже на сопке, на которой, по расчётам лейтенанта, находился Леастарес.

В свежем утреннем воздухе растаяла ночная темь, и над сопками закурился слабый туман. Шумел листопад. Кружась хороводом, опавшие разноцветные листья стекались в лощины и, гонимые ветром, неслись по ним бурным потоком. Светлело мрачное небо и, казалось, вот-вот где-нибудь пробьётся луч солнца. Но его не ждали уже до весны. Полярная ночь с каждым днём становилась длинней и длинней.

Разведчики по одному побывали на вновь оборудованном наблюдательном посту, на макушке сопки, подолгу изучали дно гигантского котлована.

Впереди, в полукилометре было разбросано около десятка деревянных одноэтажных домов. Из печных труб валил густой дым.

— Смотрите, дома, печки топятся, а в горнице небось жарко и щами пахнет, — нараспев проговорил Шубный, запустив пальцы в курчавые с сединой волосы.

Посёлок Леастарес казался мирным, безобидным селением, похожим на многие другие, разбросанные по скалистой тундре Заполярья.

Но чуть левее и ближе виднелись прижавшиеся к сопке круглые металлические каркасы бензохранилищ. Их было пять, маленьких и больших. Обнесённые тремя рядами колючей проволоки, охраняемые часовыми, они выглядели мрачными…

— Нет! Это не мирное, не безобидное селение, — говорил не громко, но отчётливо и твёрдо Ломов на открытом партийном собрании, созванном Чистяковым вечером. — Это берлога врага, откуда фашистские стервятники питаются горючим и бомбят, обстреливают на севере наши мирные города и села. Поклянёмся, товарищи, что уничтожим эту берлогу, не жалея крови и жизни.

— Клянёмся! — вразнобой ответили матросы и как-то встрепенулись, насторожились.

Разведчики говорили коротко, несколько торопливо, но душевно и торжественно.

Роми Реймо сидел в стороне. Он не спускал глаз с матросов, стараясь понять, о чём говорят они. Норвежец был одет в телогрейку и плащ-палатку Чупина, кто-то дал ему вязаный подшлемник. Теперь только борода и ноги в шлёпанцах отличали его от разведчиков.