"Батарея, огонь!". На самоходках против "тигров" - Василий Крысов

После этого, не двигаясь с места, мы взяли еще две группы пленных. Всего получилось 375 человек. Позже мы сосчитали и оружие: 75 процентов было автоматов и 25 процентов — винтовок. У наших пехотинцев было наоборот — больше винтовок; и так было до конца войны.

Василий Васильевич, наш храбрый зампотех, приполз к самоходке, еще когда немцы вели сильный пулеметный огонь, на расстоянии поняв, что машина поломалась. Теперь, после отправки пленных, вдвоем со Счетниковым они быстро устранили неисправность, и только тут мои ребята заметили разорванный комбинезон и кровавое пятно на правой лопатке Ишкина.

Вскоре появились самоходки Погорельченко и Фомичева, идущие на самой малой скорости: впереди каждой шла группа из двадцати-тридцати сдавшихся. Пленные шли с пасмурными лицами, стараясь держать равнение, их недавно бившее по нам оружие грудами лежало на самоходках. Этих тоже отправили в Хотово, но уже под конвоем автоматчиков.

Вообще-то Петя Фомичев, командир 1-го взвода, пленных не брал, всех давил гусеницами. У него семья под немцем осталась, с начала войны вестей от нее не было, и Петя считал, что немцы расстреляли его родных. Петр был шестнадцатого года рождения, до войны председательствовал в колхозе в селе Белый Верх Орловской области.

Немцы. В бою я был к ним беспощаден. Тут формула была такая: или он тебя, или ты его. Но пленных я не расстреливал. А зачем? Есть органы, разберутся. Среди них может оказаться крестьянин — вовсе не нацист, или француз — погнали его драться за фюрера, а на кой ему хрен этот фюрер? Потому я не расстреливал, не считал для себя возможным.

Можно добавить, что ни меня, ни экипаж за это пленение никак не отметили — ни благодарности, ни медали, ничего. Глухи были большие командиры, глухи.

* * *

Отправили пленных, и на нашем участке вдруг стало совсем тихо. Но слева слышалась сильная пальба! Видимо, главные силы бригады отбивали очередную контратаку. Погорельченко сходил посоветоваться с комбатом мотострелков и дал сигнал экипажам Макарова и Русакова, находившимся в отдалении, присоединиться к батарее. Затем собрал офицеров и объявил свое решение:

— С командованием полка по радио связаться не удается, поэтому мы с командиром мотострелкового батальона решили совместно помочь главным силам бригады: нанести удар в левый, открытый фланг противника. Атака начнется по сигналу командира батальона — серии красных ракет. Боевой порядок: линия.

Тут из оврага выскочил танк комполка и подошел к самоходке комбата. Из люка высунулся командир танка Шишков, передал приказ комполка:

— Батарее и батальону немедленно контратаковать противника в левый фланг!

— Понял, Володя! Атаковать немедленно! — подтвердил Погорельченко и пошел к своей самоходке.

Танк комполка крутанул на месте и, взвихрив столб пыли, скрылся в овраге.

Батарея развернулась в сторону боя и, дождавшись красных ракет, начала атаку. Хотя наши силы были малочисленны по количеству машин и стрелков, но атака была решительной и внезапной, по неприкрытому уязвимому флангу противника. Не сговариваясь, наши экипажи открыли огонь по двум ближайшим к нам танкам — и оба подожгли!

Мы и тогда не знали, не знают и оставшиеся в живых участники той атаки 6 ноября 1943 года, кто из наводчиков поджег эти танки. Но факт, что, потеряв два танка, противник прекратил контратаку и начал отходить.

Как определить, кто подбил танк? Сначала было так: артиллеристы докладывают, что уничтожили, танкисты докладывают — «уничтожили», пехота тоже докладывает, что уничтожили. Вот и получалось: один уничтоженный танк превращается в три. Потом вышел приказ: создавать после боя комиссию из представителей всех родов войск, воюющих на данном участке, и составлять акт, устанавливающий кто, что именно и сколько истребил. Но как определяли, кто был в этих комиссиях? Штабные да замполиты. Как было дело в бою, они зачастую просто не знали, договорятся между собой: кому что написать — и вся недолга. А как в бою было, им дела нет!

Когда мы, радостные, возбужденные, вернулись в полк, на село уже спускались сумерки. По пути на минутку заскочили с Ишкиным в хату хозяйки. Мария сокрушалась:

— Как же так, не успели поесть, убежали голодными! Сейчас хоть поужинайте!

Но мы, поблагодарив добрую женщину, распрощались и отбыли.

На улицах Хотова царило праздничное оживление! Возле полковой санитарной машины солдаты танцевали с киевлянками и местными девушками под гармошку шофера Бори Запруднова. Где-то кричали «ура», где-то пели, а лупповцы высоко подбрасывали храбрую Аню и бережно принимали ее на руки. Спросили у зампотеха полка Васильева, по какому поводу такая радость, он, довольный, возвестил:

— Во-первых, успешно отбили три контратаки крупных сил — не допустили прорыва противника ни к Киеву, ни из Киева! Во-вторых, освобожден Киев! А в-третьих, всем войскам, участвовавшим в освобождении, приказом Верховного Главнокомандующего объявлена благодарность! Значит, и нашему полку!

К ночи, готовясь к маршу, боевые подразделения начали вытягиваться в походные колонны...

В этом памятном для нас селе через сорок пять лет удалось побывать Павлу Павловичу Погорельченко, Владимиру Николаевичу Шишкову и автору этих строк. Изменилось Хотово до неузнаваемости! Вместо хат — каменные дома. Вместо прежней деревянной школы — кирпичная, большая, светлая, со всеми необходимыми классами. Не нашли мы и хаты Марии, как и ее самой. Из свидетелей тех дней в селе осталось лишь несколько человек преклонного возраста. Но в центре села установлен памятник погибшим за него воинам. В новой школе создан музей Боевой Славы, в нем есть и материалы об освобождении села.

Жаль, что не нашли Марии, было бы хорошо повидаться...