Командир штрафной роты - Владимир Першанин

— Слыхал, — я прикинул примерное расстояние. — Мы с тобой почти земляки. От Инзы до Чистополя триста километров.

— Земляки, — подтвердил Джабраилов. — А ты, лейтенант, смелый.

Особой смелости я в себе за последние дни не заметил. Сказал бы кто другой, подумал бы, что подлизывается. Но Джабраилов, с его тяжелыми мощными руками и спокойным взглядом, производил впечатление независимого, уверенного в себе человека. Раз говорит, что смелый, может, так и есть.

— Ты тоже, Тимур, хорошо воевал, — только и оставалось ответить.

Он сжал бицепс на моей правой руке.

— Крепкая рука. Борьбой не занимался?

— Нет.

— А я два года перед войной тренировался. Чемпионом среди молодых в городе был.

Еще я узнал, что у Тимура убили под Курском дядьку и он в семье старший сын. Воюет с мая сорок четвертого. В конце года второму брату восемнадцать исполнится.

— Призовут, а он слабый, не то что я. Хорошо, если война раньше кончится, — и сам себе ответил: — Не кончится. Крепко немец дерется. На фронт попал, понял, война не такая, как в газетах пишут. Столько людей гибнет.

Парторг Коробов, набивавший автоматные и пулеметные диски со своим отделением, отложил на чистую холстину диск со снятой пружиной, достал кисет. Закурили и остальные. Поговорили о вчерашнем бое.

— Хорошо ребята дрались. Вон Сочка Иван, тезка мой, двоих фрицев застрелил, а когда патроны кончились, третьего прикладом уделал. Надо бы к «Отваге» представить. Три месяца воюет, молодец парень!

Сочка оказался маленьким круглолицым парнем, лет двадцати. Родом из города Морозовска Ростовской области.

— В оккупации пришлось пожить?

Мой вопрос прозвучал невольно подозрительно, да и ни к месту. Проверяли Ивана уже в особом отделе. Если на передовой — грехов на нем нет.

— На «железке» работал, чтобы в Германию не угнали. В полицаи предлагали записаться. Так привязались, что я ногу медным купоросом с известью натер, аж заражение пошло. С удовольствием, мол, пойду, только нога проклятущая не пускает. Так и отбоярился.

Иван Сочка засмеялся. Смотрел на меня доверчиво и открыто. Я почему-то сразу решил, что парень он хороший, надежный. Тем более сержант Коробов хвалил. Два «западника» так старательно отвечали на своей «мове», что я почти ничего не понял. Мол, все нормально, хорошо. Мне показалось, что, несмотря на улыбки, они притворяются.

Это подтвердил и третий «западник», Грищук, чернявый видный хлопец лет двадцати пяти. Держался он особняком и от своих земляков, и от остальных бойцов. Смурной, обозленный. На кого только? На тех, кто его хату сжег и семью пострелял? А может, больше на нас, «москалей»?

— Прикидываются дураками, — мотнул головой в сторону земляков. — Надеялись отсидеться, а их в самое пекло сунули. Пусть понюхают, чем паленое пахнет.

В голосе его звучала явная неприязнь. Сложные отношения между людьми. Вроде Грищук и от бандеровцев пострадал, а на меня глядеть не хочет. И своих не очень-то жалует. Я уже поднялся, когда Грищук неожиданно сказал:

— Дайте команду, товарищ лейтенант, пусть Мухин мне автомат выдаст.

Оказалось, что Грищук подобрал возле убитого немца автомат, но командир отделения Мухин приказал его сдать. Когда я заговорил с сержантом насчет автомата, тот откровенно признался:

— Не верю я им. С «винтом» много дел не натворишь, а из автомата в пять секунд целое отделение можно положить. Пусть себя покажет.

— В бою как вел?

— Как все. Стрелял. Ну и что? Присмотреться надо. Я так думаю, а решать вам, товарищ лейтенант.

Леонтий поддержал Мухина:

— Присмотреться еще надо. А то ходит, как волчара зыркает, не знаешь, чего от него ждать.

Не учитывать мнение двух командиров отделений нельзя.

— Хорошо. Пусть с винтовкой повоюет.

А с Грищуком, пользуясь случаем, поговорил немного за жизнь. Оказалось, что городок, освобождая который мы потеряли столько людей, называется Верховина.

— Так, деревня, — снисходительно объяснил он. — Одни торгаши да куркули. Вам бы Станислав глянуть, от то город. Дома, костелы, площади.

— Слушай, Грищук, а чего ты так земляков своих не любишь? — напрямую спросил я.

— А чего воны, девки, чтобы их любить? Разные мы все, как и вы. Я вашей власти поверил еще в тридцать девятом. А когда у меня дом в сорок первом жгли, соседи скот угнали. Скитались, как собаки бездомные.

— Кто дом сжег?

— Ну, уж не немцы. Новый построил, так, хибарку, чтобы неприметно жить. Приходили по ночам, меня били, жену пинали. А перед вашим приходом закатили в окна пару гранат. Жена и старшая дочь погибли. А я с двумя малыми и с собакой в лес подался. Кое-кому отомстил, а меня неделю ваши в подвале держали, допытывались, где бандера. Потом извинились, вот в армию даже взяли, а автомат мне не доверяете. Почему так?

— Время такое, — ответил я. — Словам мало верят.

Вот и поговорили.

Снова марш. Идем уже в составе батальона. Хотя роты понесли немалые потери в бою за Верховину, но батальон выглядит грозно. Батарея 76-миллиметровых пушек ЗИС-3 на прицепе «студебеккеров». Хорошие, сильные пушки и американские грузовики-вездеходы — тоже мощные. На двух машинах установлены пулеметы Горюнова с зенитными прицепами. Минометная рота, разведка на мотоциклах. На каждом наш «Дегтярев» или трофейный МГ.

Проскакавший мимо комбат со свитой из трех-четырех конных приветливо помахал Илюшину. Тот козырнул в ответ. Говорят, Илюшин у комбата в авторитете. Ну, что же, все верно, боевой офицер. А что из себя комбат представляет, я пока не знаю. До беседы со мной он не снизошел. Таких взводных «Ванек» у него девять человек плюс командиры подразделений, не говоря о нескольких сотнях бойцов. Шагаем с пяти утра. Минут сорок привал, обед и снова топаем, забирая куда-то на юг. В горах прямых дорог нет, я уже привыкаю к этим кругам и обходам. Меня догоняет командир третьего взвода Олейник Слава. Закуриваем его «Беломор».

— У тебя, Николай, курево есть? — И не дожидаясь ответа, сует почти полную пачку и похлопывает по кирзовому планшету. — Я запасся.

У Олейника на груди орден «Отечественной войны». Красивый и авторитетный орден. Такие дают только на передовой за храбрость в бою, уничтожение танков, взятие важных объектов. Мне остается завидовать. На передовой уже год, сколько представлений писали, и даже медали не получил. У полковых писарей и телефонисток и то минимум по медали. Кто как заслужил. Про телефонисток, ухмыляясь, говорят: «За боевые услуги», а то выражаются и похлеще: «За половые заслуги». Ну и хрен с ними!

С Олейником мы сходимся быстро. Парень из наших, деревенских. Уже потерял отца, убитого в сорок втором, не подает о себе вестей брат. Нашей семье пока везет. В госпитале получил два письма из дома и одно от отца. Старший брат Федор так и воюет под Ленинградом, уже старший сержант, награжден медалями. Олейник на «передке» с февраля сорок четвертого, а орден получил за форсирование Днепра. Был два раза ранен.