Неотступная память - Разитдин Инсафутдинович Инсафутдинов

Для нашей роты местом, где он начался, стало огромное клеверное поле, примыкавшее к опушке леса. За полчаса до начала артиллерийской подготовки я с двумя бойцами, замаскировав каски клевером, подполз к большому валуну. Нам было хорошо видно, как гитлеровцы роют окопы. Просматривался хутор, где, по-видимому, располагался какой-то штаб. Через связного я сообщил командованию его координаты.　

Артподготовка длилась недолго. Первые же снаряды наших орудий накрыли хутор. Восстановить подробно картину последнего смертного боя нашего полка сейчас трудно, да, пожалуй, и тогда никто из его участников, кроме командования, не смог бы ее правильно обрисовать. Танки врага обходили нас с флангов. Фашистские автоматчики шли напролом. Их было много. Но мы несколько раз бросались в контратаки. Одна из них завершилась бегством гитлеровцев. Вслед им гремело:　

— Гранаты к бою!　

— Ура!　

— Вперед, ребята!　

Бежавший рядом со мной красноармеец кричал:　

— Драпаете, гады! Драпайте до Берлина.　

Яростно дрался наш батальон. Мне кажутся сомнительными рассуждения некоторых людей о поспешном отходе частей Красной Армии от границы в первые дни войны. Да, мы отходили, но цеплялись за каждую высоту, за каждый выгодный рубеж.　

Уже после войны в одном из научных трактатов я прочел выдержку из «Биржевой берлинской газеты». Подводя итоги первого года войны на Восточном фронте, газета писала:　

«Поведение противника в бою не определяется никакими правилами. Советская система, создавшая стахановца, теперь создает красноармейца, который ожесточенно дерется даже в безвыходном положении… Русские почему-то сопротивляются, когда сопротивляться нет смысла. Для них война протекает будто не на земле, а в выдуманном мире».　

Врали биржевые борзописцы! Не в дни фашистского нашествия родился советский «человек с ружьем». Дата его рождения — огненный октябрь 1917 года. И мир, в котором он жил и который защищал до последнего дыхания, был не выдуманным миром. Мы сражались не просто за землю отцов. Мы отстаивали свою родную Советскую власть и реальный, созданный нашим народом, мир. И дело наше было правым.

НАС ОСТАЛОСЬ ЧЕТВЕРО

После боя у клеверного поля наш батальон двое суток продолжал пробиваться на восток. Фашисты теснили его к болотам. Нас оставалось все меньше и меньше. Иссякал боезапас. Вскоре патронов оказалось лишь по десятку на бойца. Мы разбились на небольшие группы. Я попал в группу, где были мои товарищи по полковой школе — пулеметчики сержанты Кичасовы, два брата — Николай и Борис.　

Ночью нашей группе удалось оторваться от гитлеровцев, прочесывавших лес вблизи грунтовой дороги. На рассвете нового дня — было это 13 или 14 июля — мы остановились в заболоченном лесу. Чувствовался голод. Борис Кичасов предложил мне:　

— Давай, Разитдин, рискнем — заглянем в деревню. Пофуражируем малость да и разведаем, нет ли наших поблизости.

Я согласился. Отправились втроем. На всякий случай оставили наблюдателей на высоких деревьях, а сами — Борис, Николай и я поползли к баньке, приютившейся в конце огорода у одиноком березы. Впереди по всему небосклону растекалось широкое зарево. Изредка слышалась приглушенная канонада.　

— Наши еще где-то держатся, — прошептал Борис, — а в деревушке подозрительно тихо.　

— Рано еще. Да и напуганы люди до смерти, — резонно ответил Николай. — Понаблюдаем немного, а потом и наведаемся в крайнюю хату.　

В это время у плетня показался подросток лет тринадцати-четырнадцати. Я окликнул его. Он боязливо подошел к нам, но, увидев красноармейскую форму, улыбнулся и почти по-взрослому сказал:　

— Слухаю вас. Что треба сделать?　

— В деревне немцы есть? — спросил Борис.　

— Фашисты? — переспросил подросток.　

— Вот-вот, фашисты, именно они, — уточнил Николай.　

От паренька мы получили исчерпывающую информацию: в деревне гитлеровцев больше сотни, с мотоциклами. Спят по хатам, охрану не выставляли. В соседнем селе — штаб, на шоссе патрули. На холмах в засаде автоматчики— охотятся за одиночками и группами бойцов Красной Армии, оставшимися в тылу фашистских войск.　

— Вот бы напасть на них! — мечтательно заключил свой сбивчивый, но толковый рассказ подросток.　

— Маловато нас, а главное, патронов с гулькин нос, — ответил Николай. — Но ты, дружок, знай: свое мы еще вернем. А сейчас помоги нам: третьи сутки не ели.　

Через несколько минут мы стали обладателями двух буханок ржаного хлеба и ведерка кислого молока. Я обнял и поцеловал нашего смелого помощника.　

Б. А. Кичасов

Н. А. Кичасов

Более суток мы провели в заболоченном лесу. Трижды пытались перейти большак и углубиться в большой лес, но безуспешно. Во время третьей попытки гитлеровцы загнали нас автоматным огнем в болото. С братьями Кичасовыми я укрылся за большим выворотнем. Стрелять по врагу было нечем.　

— Положение аховое, хуже не придумаешь, — прервал молчание Борис, когда стихли немецкие голоса у края болота.　

— Хуже губернаторского, — отозвался шуткой Николай.　

Мне, конечно, в тот критический момент повезло — рядом были настоящие товарищи. Обоих Кичасовых отличали большая жизнерадостность и преданность воинскому долгу. Русоволосые, стройные, всегда подтянутые ловкие в любом деле, они своим внешним видом походили на кадровых военных, хотя, как и я, были сельскими учителями. Дружелюбные, всегда готовые помочь неопытному бойцу, частенько по-доброму иронически настроенные, братья пользовались в полку уважением товарищей по оружию и командиров. В первые же дни войны открылись и другие черты их характеров: исключительная выносливость на марше и завидное спокойствие в бою. Отражая атаки противника, они разили гитлеровцев из пулеметов, подпуская их на верный выстрел.　

Спокойствие и юмор не покинули Кичасовых и в те несколько суток, что мы провели на болоте. Припоминается один наш разговор. Во рту ни маковой росинки, и вдруг Николай спрашивает:　

— Разитдин! Ты когда-нибудь ел соленые огурцы с медом?　

— Нет, — отвечаю в сердцах.　

— А зря, — продолжает, посмеиваясь, Николай. — Ты вот послушай, как готовится эта вкуснятина у нас на Алтае…　

Волей-неволей слушаем его рассказ, и на душе как-то легче становится. Вспомнились домашние соления, и в желудке уже не так сосет. Как бы в отместку, говорю:　

— Закурить бы.　

Николаи вздрагивает и горячо шепчет:　

— За одну затяжку…　

— Что сделал бы? — перебиваю его.　

— Гопака украинского сплясал бы на болотных кочках.　

— Ладно уж, покурим сидя на корточках, без кичасовского гопака.　

Оба Кичасовых смотрят на щепотку махорки в моей руке как зачарованные. Мы поочередно затягиваемся. Кружится голова.　

— Так дальше нельзя, — говорит Борис. — Стемнеет— поползем к дороге. Я заприметил, как пробраться в ржаное поле.　

Мы так и поступили.