Последний защитник Брестской крепости - Михаил Парфенов

— Доченька… — Он провел ладонью по ее волосам и осторожно, чтобы она не заметила, смахнул со щеки слезу. На душе сразу полегчало, все заботы остались далеко позади.

— Пойдем, родная. — Кожевников подхватил ее чемодан, подбитый металлическими уголками, и решительно направился вперед. Даша крепко взяла его под локоть.

Азизбеков дремал в машине, положив голову на руль. Кожевников легонько постучал костяшками пальцев по дверце:

— Подъем!

Водитель дернулся, принялся тереть глаза. Увидев Дарью, выскочил из машины, втихаря охватывая ее взглядом с головы до ног.

— Дарья Степановна, — губы Азизбекова растянулись, луч света блеснул на золотых зубах, — здравия желаю!

— Возьми вещи, «Казанова». — Заметив восхищенный взгляд водителя, Кожевников грубо ткнул чемоданом в ногу Азизбекова.

— Ай, — поморщился водитель. Он ухватил левой рукой чемодан, а правой галантно распахнул перед улыбающейся Дарьей дверцу: — Прошу!

— Сейчас поедем, я только воды попью. — Старшина поспешил через дорогу. Он не хотел надолго оставлять дочь с этим не в меру темпераментным джигитом.

Кожевников очень переживал, кода дочь уехала в Москву. Ведь там она оставалась без отцовского присмотра. В душе Кожевникова боролись два противоречивых чувства — отцовское собственничество и желание не навредить Дашке своим эгоизмом.

У лотка с водой вполоборота стоял старший лейтенант Анисимов. Гимнастерка на его спине была мокрой от пота. Он уже утолил жажду и теперь блаженно отдувался, разглаживая густые усы.

— О, Митрич! — обрадованно воскликнул Анисимов, заметив старшину. — А ты тут какими судьбами?

Давно подмечено, что, если к человеку обращаются по отчеству, в этом читается известная доля уважения. «Петровичи», «Семенычи» и «Палычи» — люди, как правило, среднего возраста или чуть старше, с большим жизненным опытом, имеющие авторитет среди окружающих. А показная фамильярность лишь подчеркивает пиетет. Кожевников привык, что многие на заставе звали его просто Митрич. Ему это нравилось — так проще и удобнее.

— Дочку встречал. — Старшина опорожнил стакан, пузырьки газировки приятно обожгли горло.

Он со стуком поставил его на металлический поднос перед румяной пухленькой продавщицей:

— Повторите, пожалуйста.

Продавщица, быстро стрельнув глазками в сторону старшины в выгоревшей практически до белизны форме заинтересованным взглядом, еще больше зарумянилась. Кожевников знал, что нравится женщинам. Высокий, статный и широкоплечий, он всегда привлекал внимание противоположного пола. По-мужски ему это льстило, но он по-прежнему любил жену и избегал амурных интрижек.

— Ух ты! — закуривая, произнес Анисимов. — Большая, поди, уже… На каникулы приехала?

— Да, — довольно улыбнулся Кожевников. — На медичку в Москве учится.

— Вот умница! — с легкой завистью сказал старший лейтенант. — А мой оболтус сейчас где-нибудь стекла из рогатки, наверное, бьет.

— Да бросьте вы, нормальный парень растет, — взмахнул рукой Кожевников. — Пограничником будет или ворошиловским стрелком.

Парень у Анисимова действительно рос сорвиголовой. Да и как могло быть иначе! Суровый быт в приграничной зоне, вокруг по большей части одни солдаты да офицеры.

— Ремня он просит. А ты своим ходом? — сменил тему Анисимов.

— Нет, лейтенант Сомов машину выделил. Подбросить вас?

— Не надо, я пойду прогуляюсь, коль уж приехал. Может, в кино схожу. Сегодня там «Цирк» показывают. Обожаю Любовь Орлову. А тебе она как?

Кожевников пожал плечами. Признаться, Орлова была не в его вкусе, но спорить на тему самых красивых артисток СССР ему не хотелось.

Они немного помолчали.

— Вот ведь крохоборы! — вдруг ни с того ни с сего воскликнул Анисимов.

— Что случилось, товарищ старший лейтенант? — Кожевников удивленно посмотрел на него, ставя опустевший стакан на поднос.

— Да зря в город только съездил, — с досадой махнул рукой Анисимов. — Представляешь, Митрич, отдал в починку часы, ходить они перестали. Знаешь мастерскую у вокзала, там этот поляк с бельмом на глазу работает?

— Знаю.

— Условились с ним, что сегодня подъеду, заберу их.

— И что, не готовы? — вяло поинтересовался Кожевников. — А что такого? Обычная ситуация — много заказов и прочее. Мог и не успеть.

— Да в том-то и дело, что готовы. Вернее, поляк сказал, что нет, а я вижу — на полке лежат и тикают себе. Я ему говорю: давай часы, а он — это другие, не ваши.

— Может, и впрямь не ваши?

— Чтобы я свои часы не узнал? Да быть этого не может! — в сердцах проворчал Анисимов.

— И чем дело кончилось? — полюбопытствовал старшина.

— Да ничем. Стал он по-своему тараторить. Я только единственное понял, «что завтра точно пан получит свои часы в лучшем виде». Ну, я плюнул и ушел.

— Странно, — произнес Кожевников.

— Ладно, бывай, Митрич, — козырнул Анисимов.

Старшина направился к машине, Гусейн, повернувшись спиной к рулю, что-то красноречиво заливал Дашке, а она весело смеялась. Когда Кожевников подошел, Азизбеков предусмотрительно умолк, выскочил и чересчур услужливо открыл перед ним дверцу. Старшина уселся на заднее сиденье рядом с дочерью.

— Рули домой, Гусейн.

Какое-то время ехали молча, слышен был только мерный рокот двигателя. Всех утомила жара, она плавила мозги, ни о чем не хотелось думать. Что-то в сегодняшней городской обстановке настораживало старшину, но он не мог понять причину подсознательного волнения. Кожевников попытался расслабиться, поудобней устроился на сиденье и сжал в своей могучей руке маленькую изящную ладошку дочери.

Вечерний Брест постепенно превращался в город влюбленных. Жара спадала, все больше молодежи выходило на улицы. Счастливчики, владеющие патефонами, были нарасхват в компаниях. Девушки пританцовывали, им не стоялось на месте. Еще секунда — и они готовы были, не дожидаясь партнеров, закружиться в вихре вальса. Музыка лилась почти из каждого двора…

«…Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…»

Около клуба толпились местные ребята и военнослужащие, получившие на выходные увольнительные. Они стояли отдельными группками, курили и кидали такие красноречивые взгляды на проходивших мимо девушек, что казалось, от них вот-вот вспыхнут посаженные рядом с клубом акации.

«…И каждый вечер сразу станет удивительно хорош, и ты поешь…»

— Папка, а расскажи мне про крепость, — попросила Даша.

— Большая она, — улыбнулся Кожевников, собираясь с мыслями. — Долго ее строили, на совесть. Если память мне не изменяет, с 1833 года по 1842-й. А потом еще много раз модернизировали.