Вестники Судного дня - Брюс Федоров

Родной город изменился. Стал спокойным и уравновешенным. Исчезла недавняя октябрьская растерянность и оторопь от того, что враг ступил на его порог. Огромное сердце советской столицы билось ритмично и ровно. Теперь каждый знал, что ему делать и как действовать, хотя по окраинам ещё щетинились рельсовыми боками противотанковые «ежи», а на Воробьевых горах и Красном холме всё так же, как и восемь месяцев назад, вперили в небо свои тупорылые дульные срезы зенитные орудия. Но в центре города военных патрулей уже не было. Никто не мытарил прохожих излишней подозрительностью. В небе больше не болтались нелепыми «кабачками» аэростаты противовоздушной обороны. Москва ещё оставалась прифронтовым городом, но её жители уже осознали, что могут сделать всё, чтобы одолеть самого напористого и неуёмного противника в её истории. Сумели обрести навыки, как сражаться в мерзлых необорудованных окопах и как работать на предприятиях в пять смен. Они уже ощутили вкус первой победы и теперь знали, какую цену надо за неё платить. Так рождался народ-победитель.

Слишком наивно считать, что существовал план отступления из Москвы. Если даже умозрительно вообразить, что танки Гудериана и пехотинцы дивизии «Дас Райх» прорвались на её улицы, то москвичи взорвали бы все свои здания и свою святыню Кремль и развернули бы воды канала Москва-Волга и подмосковных хранилищ, чтобы завалить каменными обломками и утопить всю армию нашествия. Потеря группы армий Центр, лучшей части всего воинства Гитлера, стала бы невосполнимой утратой для Германии. Так что с большим основанием можно сказать, что перелом в Великой отечественной войне состоялся в битве под Москвой в 1941, а потом уже на героических руинах Сталинграда в 1943. Именно тогда народ в полной мере осознал, с кем он имеет дело, и вспомнил свою историческую славу. Забыли германские стратеги непреложную истину, предупреждение своего «железного» канцлера графа Отто фон Бисмарка и мудрого провидца генерала-полковника Ханса фон Секта: «Никогда не воюйте с Россией, тем более на её территории».

Молодые, опаленные огнём фронтовики шли свободно, чуть раскачиваясь на крепких, обутых в щёгольский хром ногах. Новая с иголочки форма местами ещё топорщилась складками, но боевые ордена и медали на широкой груди мелодично и тихо уже вызванивали первые аккорды будущего марша торжественного парада в честь Великой Победы. Загорелые обветренные лица излучали радость и то особое наслаждение от жизни, которое возникает только в том случае, если ты выжил под встречным пулеметным дождем, а прилетевшая из ниоткуда граната раскрыла свои смертельные объятия не перед тобой, а скатилась вниз под спасительный бруствер, который принял её кинжальные осколки. Ты вновь можешь смотреть на солнце и смеяться над грубой шуткой товарища, который чуть дрожащими пальцами протягивает тебе скрученную самокрутку. А сейчас идёшь по родной Москве и безотчетно улыбаешься всем и всему, и щёки встречных девушек вспыхивают в ответ алым рассветным румянцем, а их аккуратные головки поворачиваются вслед, как шапки подсолнухов на закипающих жарой донских полях.

Лейтенанты шли по улице Горького, заходя чуть ли не на её середину, и редкие автомобили, не сигналя, объезжали их, а постовые забывали о своих свистках, будто догадываясь, что у этих парней настал их день и есть на то особое право. А идущие навстречу офицеры, даже старшие по званию, заранее прикладывали к фуражкам вытянутые в приветствии ладони сразу, как только их внимательный взгляд заканчивал подсчет количества боевых наград, сияющим каскадом рассыпанных на гимнастёрках этих задорных и очень уверенных в себе молодых героев войны.

Фёдор и Александр уже приближались к Манежной площади, когда Панкратов вдруг резко остановился и воскликнул:

– Погоди, Фёдор, вот же дом, где академик наш живёт!

– Какой ещё академик?

– Ну тот, биолог, который к нам на фронт приезжал в составе группы поддержки. Вместе с артистами, рассказчиками. Он тогда так забавно прочёл лекцию о всяких жучках, паучках. Всем понравилось.

– И что с того?

– Как что? Отличный, душевный старикан. Помнишь, как он благодарил нас и настойчиво просил заходить к нему, когда в Москве будем. Даже домашний адрес дал.

– Вот вспомнил некстати, – хмыкнул Фёдор. – Одно дело человек говорил в прифронтовой полосе, и другое здесь, в Москве, в глубоком тылу. Неудобно как-то, тем более без предупреждения. Да и времени у нас немного. Сам знаешь, начальство опозданий не любит.

– Это ты напрасно, – продолжал настаивать Александр. – Времени у нас ещё полчаса. Хватит. И зайдем мы к нему только на пять минут. Ведь обещали ему тогда. А может быть, его и дома нет, тогда просто привет попросим передать от нас. И всё. Ну как?

– Ладно, зайдём, – согласился Фёдор, искренне надеясь, что академика дома не будет.

Друзья вошли в подъезд большого помпезного дома, созданного по лучшим архитектурным канонам того времени, и поднялись на четвёртый этаж. На звонок никто долго не откликался, потом послышались торопливые шаги и дверь широко распахнулась. На пороге возникла чуть запыхавшаяся миловидная девушка со слегка растрепанной прической, судя по рабочему переднику, выполнявшая роль домашней прислуги.

– Вам кого? – спросила она и приветливо улыбнулась.

– Да вот мы такие-то, с фронта, – ответил Панкратов, с интересом разглядывая ее румяное лицо. – Академик Бусыгин дома?

– Одну секундочку, – прощебетала горничная. – Я всё узнаю, – и упорхнула вглубь коридора, оставив дверь в прихожую слегка приоткрытой. Через минуту, как эхо, послышались голоса, среди которых выделялся один, с фальцетом, несомненно принадлежавший их знакомому члену академии наук.

– Скажите, что меня нет дома, – донеслись до друзей слова учёного мужа.

Друзья молча переглянулись и стали спускаться вниз, не дожидаясь возвращения прислуги. Шли молча. Потом наконец Фёдор проговорил:

– Я же предупреждал тебя. Неприятный случай.

– Вот же хомяк. Не ожидал я от него, – возмущенно откликнулся Александр. – Забился в свою нору и знать никого не хочет.

– Забудь его, Саша, – постарался успокоить приятеля Фёдор. – Мало ли жлобов на свете. Хлебнул академик лишние сто грамм, когда приезжал к нам с фронтовой бригадой, и наговорил пустое. Кстати, вот уже и Лубянка показалась.

Друзья ускорили шаг.

Может быть, академик Бусыгин был совсем не плохим человеком и несомненно полезным для общества и науки как серьезный исследователь особенностей ночной жизни богомола. Вряд ли можно осуждать его за привычку вести затворнический образ жизни в комфортной домашней обстановке. Неохота впускать в свою жизнь малознакомых фронтовых офицеров. Куда как покойней не думать о том, что война грохочет где-то там, далеко, за триста километров – это ужасное несчастье, которое вот такие же обычные парни в солдатских и офицерских гимнастерках отталкивают своими руками и телами подальше от порога твоего дома.

Впереди их ждало очередное задание командования, участие в легендарных разведывательных операциях под Ровно, ликвидация жестокого гаулейтера Белоруссии Вильгельма Кубе, спасение заминированного Кракова, форсирование Одера, пленение генерала-отступника Андрея Власова.