Степь в крови - Глеб Булатов

– План ясен. Завтра вы, – Шкуро исподлобья, с бычьей прямотой взглянул на Минина, – возьмете своих драгун и всю казачью конницу и лихой атакой, без артиллерии, без пехоты, займете станцию.

– Это практически невозможно. Части обескровлены, кони утомлены. Несравненно разумнее дождаться донской конницы и танков, генерал Май-Маевский обещал…

– Я не намерен обсуждать с вами, что разумнее! Я намерен отдать вам приказ, а уж вы, будьте любезны, исполняйте! – Шкуро сжал губы и со злобой смял карту в руках.

– Как прикажете.

Минин был в неладах со Шкуро. Ротмистр сам был не чужд авантюризма и бесшабашности. Но он полагал, что во всем нужно знать меру, тем более в играх на чужие жизни.

– Все. Вы свободны, ротмистр.

– Мне вести конницу по берегу реки или напрямик?

– По берегу. Выступите с рассветом.

Минин козырнул и вышел.

– Ну а мы, Григорий, – Шкуро хитро улыбнулся, – пока отважный ротмистр будет отвлекать на себя бронепоезда и артиллерию, обойдем станцию здесь, через овраги, и победоносно ворвемся в расположение красных с тыла. И пускай потом все эти умники генералы ломают головы, как это Шкуро громит всех и вся на своем пути. Так я говорю?

– Как прикажешь, батька!

– Тогда оставь у бродов слабые заслоны и раненых, а своих пластунов подними в полночь, и двинем.

– Добро.

Минин прошел темными, размякшими от моросящего дождя улицами села. Он остановился в избе, ближней к обрыву над рекой. В сенях ротмистра встретили детский плач и спертый, тяжелый воздух. В большой комнате было накурено. Офицеры, лежа на циновке, играли в карты и перебрасывались шутками.

– О! Минин! Ну-ка давайте-ка за общий стол!

– Что там? Какие вести с полей? Что еще выдумал наш бесстрашный генерал?

– Неустрашимостью Богом меченный!

Последовал дружный взрыв смеха.

Минин укоризненно покачал головой:

– Вы бы не горлопанили, дети все же…

– Ничаго, барин. Ничаго. Пущай побалакают вволю, – услужливо вступился хозяин с узкими глазками и клочьями висящей седой бородой. – Сами ж тоже служивыми были. Понимаем.

– Кстати, ротмистр, а вы ничего нового не замечаете? В обстановке-с?

Офицеры захохотали.

– К вам гость! Но крайне молчаливый!

Со скамьи из неосвещенного угла избы поднялся юноша в сером плаще. У него было рябое лицо и большие добрые глаза. Читатель легко узнает в ночном гостье Петревского, в прошлом юнкера Михайловского училища, а в настоящем – ординарца начальника штаба 8-й армии красных капитана Самсонова.

– Господин ротмистр, – визгливым, срывающимся от волнения голосом заговорил Петревский, – прежде всего считаю своим долгом заявить, что господа офицеры ведут себя безобразно и преступно. В селе творится анархия: грабежи, насилие, издевательства над жителями. Это позор Белого дела!

– А это не мы!

– Это казачки!

Офицеры взорвались оглушительным хохотом.

– Мы его хотели сразу прибить, но он сказал, что к тебе с особым поручением, и мы подумали, что ты сам его…

– Что сам? – перебил Минин.

– Сам прибьешь.

– Встать!

Вахмистр вскочил на ноги.

– Еще я стану свидетелем подобной сцены, и вы, господин вахмистр, будете разжалованы в мои денщики. И потом пеняйте на себя.

Минина боялись, хотя никогда до сих пор не видели его в гневе.

– Прошу простить. Бой, водка, расслабились…

– Понимаю. Всем спать. А вас, – Минин обратился к Петревскому, – сердобольный юноша, прошу за мной.

Они вышли. В лицо им ударили порывистый ветер и холодный дождь.

– Идемте на сеновал, – предложил Минин.

– Я два дня в расположении белых. И увиденное ужасает. Если там, – Петревский махнул рукой за реку, – все ясно. Там террор и узаконенные грабежи во имя грядущего процветания. Здесь же хаос. Кругом мародерство. Казаки грабят церкви. Офицеры насилуют учительниц. Для чего столько крови? К чему призывы спасать Святую Русь? Ведь ложь?

– Не знаю. Просто бойня без всякого смысла и оправдания.

– Но для чего?

– Для чего льется этот дождь? И свищет ветер? Нам не знать. Я давно со всем смирился и ощущаю себя обыкновенной мельчайшей частицей в огромном водовороте. И не стоит ломать голову. Есть приказ – его нужно выполнить. А кем он дан, и для чего, и какое во всем этом высшее нравственное оправдание, нам не знать. Но верьте, пройдет какой-нибудь десяток лет, и о нас будут слагать легенды.

– Или пугать нами детей перед сном.

– Все зависит от того, кто кого побьет. Но да ладно. Что там у вас? Выкладывайте.

Это была не первая встреча Петревского и Минина. Самсонов возложил на своего ординарца опасное задание – он должен был обеспечивать связь с командованием белых. Петревского перевели в штаб одного из полков, командир которого, бывший гвардеец, также был посвящен в тайну заговора. Петревский не раз с огромным риском переходил фронт, ведя переговоры в штабах Донской и Добровольческой армий. По пути он заезжал к Минину.

– План ясен. В нем все, как никогда, выверено, просто и надежно. Что самое важное, никто никогда не догадается о нем.

– Радужная картина, – Минин скептически ухмыльнулся.

Ротмистр сидел рядом с Петревским на копне сена, поджав ноги и набирая в ладонь стекающую с крыши холодную дождевую воду.

– Самсонов легко нашел общий язык с новым командующим Егорьевым. После июньских поражений Троцкий настаивает на скорейшем триумфальном контрнаступлении. Для этого стянуты огромные силы. Но вот в чем загвоздка: основные резервы, в том числе и конница Буденного, сосредоточены под Саратовом, и главный удар красные нанесут по армии Врангеля под Царицыном. А вот наша 8-я армия как была, так и осталась оборванной.

– Не скажи…

– И даже так разбить ее было бы не под силу. Но Самсонов настоял на выделении второго направления для контрудара. И придется он в то самое место, где мы, дорогой ротмистр, так беззаботно беседуем!

Петревский был в восторге. Он значительно поднялся в собственных глазах и был горд рискованной миссией, выпавшей на его долю.

– Не вижу повода для радости.

– Как?! Все боеспособные части 8-й армии будут брошены на Валуйки в прорыв между Донской и Добровольческой армиями. Красные рассчитывают снять корпус Шкуро, вклиниться верст на двести, вернуть Харьков и с запада выйти к Дону.

– Блестящая перспектива, ничего не скажешь. Впрочем, корпус Шкуро – это вы громко сказали. Теперь у нас бригада, а то и полк.

– Все пустяки. Вы, Александр Евгеньевич, ничего не смыслите в большой политике.