Он убил меня под Луанг-Прабангом. Ненаписанные романы - Юлиан Семенов

К Степанову подполз Ситонг и молча протянул пистолет. Степанов отрицательно покачал головой.

– Почему? – спросил Ситонг одними губами, но он лежал совсем рядом, и Степанов понял его вопрос.

– Если возьмут – сразу поднимут визг: «вооруженный русский», – ответил он, подумав при этом: «И дома потом, если выменяют, затаскают по начальству».

Ситонг положил рядом со Степановым свой длинный нож и отполз к шоферу. Они пошептались о чем-то, и Ситонг исчез. Шофер подождал несколько минут, а потом дал из своего трофейного американского автомата очередь по тому темному, что было впереди, на дороге. Ему ответили сразу из трех автоматов.

«Значит, их не больше, – подумал Степанов. – Выкрутимся».

– Сколько прошло времени? – шепнул шофер.

– Не знаю.

– Посмотрите на часы.

– У меня стрелки не светятся.

– Покажите мне.

Степанов вытянул руку с часами. Шофер приник лицом к часам, а потом шепнул:

– Без пяти шесть.

– Не может быть, – ответил Степанов. – Ты спутал. Наверное, половина двенадцатого.

Шофер хихикнул в темноте.

– Я всегда путаю стрелки, – сказал он, – особенно в темноте. Конечно, сейчас половина двенадцатого. В шесть часов начинают светлеть облака на востоке.

Степанов с трудом понимал парня – тот говорил очень цветистым языком. «Наверное, из Саванакета, – подумал Степанов, – там особенно красочный язык».

Снова прогрохотала очередь. Шофер не отвечал. Он потянул к себе руку Степанова и снова приник к часам.

– Пора, – шепнул он. – Если они побегут на вас, хватайте за ноги и бейте ножом.

– А ты?

– Я буду рядом, просто я говорю на всякий случай. Разите коварного врага ножом в горло, – закончил он саванакетской цветистостью.

И шофер отполз в сторону. Именно оттуда через минуту-две он дал несколько очередей, а потом закричал что-то пронзительное – Степанов так и не разобрал что. С дороги ответили очередями – Степанов видел красно-белые точки, разрывавшие черное полотно ночи, а потом выстрелы загрохотали в другом направлении, красно-белых разрывчиков уже не было, а после он услыхал голос Ситонга впереди и почувствовал, как кто-то невидимый бежал прямо на него по теплой каменистой дороге.

«Ну вот, сейчас, – сказал он себе. – Вот он рядом».

Но он не успел броситься на бегущего: чья-то стремительная тень метнулась от скалы. Степанов слышал, как человек тяжело упал. Потом он слышал тяжелые удары, и сопение, и стон, а после Ситонг закричал:

– Включайте фары!

Никто ему не ответил, но сопение где-то совсем рядом и тяжелые удары он по-прежнему слышал. Степанов поднялся, подошел к «газику» и включил свет. В белом луче он увидел шофера, который сидел верхом на человеке в серой куртке и бил его сцепленными руками по голове. Кровь на лице человека была черной.

– Эй, – негромко сказал Ситонг, – хватит. Он же не двигается.

…Двух диверсантов он уложил наповал, а третий, который ринулся вперед от неожиданно прогрохотавших сзади выстрелов, теперь лежал без сознания на дороге, и шофер по-прежнему яростно колотил его: звук был такой, будто мокрое белье били о камни.

Ситонг раскидал завал, который диверсанты сделали на дороге, шофер менял простреленное колесо, а Степанов сидел возле пленника и смотрел, как тот медленно приходит в себя. Подошел Ситонг, тронул человека ногой и сказал:

– Не наш. Это вьетнамец. Они сюда забрасывают диверсантов из Сайгона.

– Как ты определил?

– По лицу. Разве он похож на нас?

Степанов взглянул на пленника: тот был похож на Ситонга как две капли воды. Хотя, вспомнил он, в Ханое ему говорили, что все европейцы кажутся в Азии похожими друг на друга. «У нас лица разные, а вы все одинаковые, как братья». Степанов тогда удивился: «Но ведь у нас есть блондины, рыжие, брюнеты». Ему ответили: «А мы не смотрим на волосы. Мы смотрим только на форму глаз и на цвет кожи».

– Вставай, – сказал Ситонг пленному и тронул его мыском своих драных кедов. – Ну!

Пленник лежал не двигаясь, но глаза открыл.

– Что ты с ним говоришь? – удивился шофер. – Пусти ему пулю в лоб.

– Вставай, – повторил Ситонг.

Человек по-прежнему не двигался.

– Не понимает по-нашему, – сказал Ситонг. – Попробуй с ним по-американски.

– Нечего с ним по-американски, – снова повторил шофер из темноты, – ему надо пустить пулю в лоб.

– Он пленный, – сказал Ситонг.

– Он диверсант и стрелял нам в спину.

– Он стрелял нам в грудь.

– Какая разница?

– Разницы никакой, – согласился Ситонг, – только он пленный.

– Вы говорите по-английски? – спросил Степанов.

Пленный сразу поднялся, и лицо его дрогнуло и стало растерянным.

– Кто вы? – спросил он.

– Патет-Лао, – ответил Степанов. – А вы?

– Пусть говорит правду, – сказал Ситонг. – Скажи ему, что у нас мало времени и трудно с местом в машине. Переводи, переводи! Переводи, – повторил он. – Они бомбят наши госпитали. Они заставляют нас говорить так.

– Откуда вы? – спросил Степанов. – Ваше имя?

– Я из Гуэ. Меня зовут Нгуэн Ван Хьют. Меня забросили американцы.

Степанов перевел.

– Спроси его – будет он говорить все моему командиру?

– Да, – ответил пленный. – Конечно.

– Спроси его: зачем он прилетел к нам?

Пленный долго молчал. Это был не молодой уже человек, очень худой, слишком для вьетнамца высокий. Хотя, может быть, он показался таким Степанову из-за худобы.

– У меня же семья, – очень тихо ответил человек, и губы его затряслись.

23.45

– Я не хочу в бар, – сказал Эд. – Я никуда не хочу, Сара.

– А я очень хочу, – сказала она и прижалась лицом к его плечу, и стало ему от ее прикосновения пусто и горько.

– Не надо, – попросил он.

– Нет, надо.

– Зачем ты прилетела сюда?

Сара отодвинулась, поправила прическу и ответила:

– У тебя есть сын, Эд. У тебя есть семья.

– Я предал самого себя из-за семьи, из-за сына, из-за тебя, – ответил он. – Ты получаешь деньги, Уолту пока еще не бьют морду из-за того, что его папа бомбит Азию, – чего тебе еще надо? Из-за вас я потерял самого себя – чего вам всем от меня надо?

– Теряют, когда есть что терять.

– Ну вот, видишь… О чем же нам говорить? О чем, Сара?

– Ты ведь сам хочешь, чтобы все наладилось.

– Ненавижу, когда за меня говорят. Если бы я хотел, чтобы наладилось, я бы сказал тебе об этом. Кто из нас двух лучше знает меня: я или ты?

– Я.

– В каждом человеке живет много людей. Ты знаешь меня одного, мой радист – другого, мальчик – третьего, лаосцы – четвертого, а я – знаю себя пятого. И все мы разные. Ты всегда хотела, чтобы я был одним. Тебе надо было выйти замуж за клерка из рекламного бюро: они отличаются спокойной одинаковостью, а человек, который пишет