Рубеж - Анатолий Рыбин

— Ну где ты ходишь, Сережа? Хотя бы в выходной посидел дома! — обиженно сказала Наталья Мироновна, когда Мельников появился наконец у своего домашнего крыльца.

— Я сейчас сообщу тебе одну новость. — Она, посмотрев ему в глаза, вдруг насторожилась: — У тебя неприятность?

— Да нет у меня никакой неприятности, все нормально.

— Неправда. Я вижу.

— Наташа-а-а! — остановил ее Мельников. — У тебя в самом деле есть серьезная новость?

— Да. Полчаса назад позвонила из Москвы наша Людмила. Сегодня утром она встретилась с человеком, который только что вернулся из Вьетнама.

— И видел Володю?! — обрадованно воскликнул Мельников.

— Конечно! Оказывается, они вместе устраивали медпункт в каком-то разбитом американской авиацией селении. И Володя прямо на носилках делал операции раненым детям и женщинам. Он оперировал и даже ночью, при свете коптилок.

— Молодец! — сказал с восхищением Мельников.

— Но это ужасно — оперировать почти в темноте, — сказала Наталья Мироновна. — Неужели у них нет походных электростанций?

— Странно ты рассуждаешь. Разве не могли машины завязнуть где-нибудь в болоте? Наконец, американские летчики могли разбомбить госпитальное имущество. Ты же представляешь, какая там сейчас обстановка. Эти вандалы не уступают бывшим гитлеровским молодчикам.

Наталья Мироновна горестно поджала губы.

— Значит, и Володя наш в опасности?.. Значит, и он может оказаться под бомбежкой?..

— Ну зачем так сгущать краски, ты же знаешь, что госпитали располагаются в местах, укрытых от авиации. Тем более Володин госпиталь не военный, а от Красного Креста. Его задача — помогать населению.

— Все я знаю, Сережа, — возразила Наталья Мироновна. — Но, согласись, война есть война. Снаряды и бомбы не разбирают, где военные люди, а где гражданские...

Она молча сходила в кабинет и вернулась с газетой.

— Вот послушай, я только что прочла интервью американского летчика, вернувшегося из Вьетнама: «Я убивал чужих детей, чтобы заработать деньги. Мне хорошо платили. Теперь у меня есть деньги. Их достаточно на хорошую виллу с садом. Мои дети будут жить счастливо». Какой ужас! Какой цинизм! — Наталья Мироновна обеими руками стиснула голову. — Специально охотиться за мирным населением, особенно за детьми. И даже хвалиться этим, как спортивными успехами!

Мельников взял ее за локоть и проводил в другую комнату, усадил на тахту.

— Знаешь что, дорогая, наш сын сейчас занят святым делом: он спасает вьетнамских детей. Ты только представь себе, с какой надеждой смотрят на него те несчастные, измученные войной матери, чьих ребятишек Володя вырывает из лап смерти. Ты слышишь, Наташа?

— Прости меня, Сережа, — сказала она, тяжело вздохнув. — Но мне Володенька все время почему-то представляется в тех синих коротеньких штанишках, которые когда-то мы с тобой купили ему в большом Мосторге на Петровке. Ты, наверно, позабыл, а я все, все помню. Он тогда весь вечер маршировал в обновке по квартире, как на параде, и приговаривал: «Иду на фронт! Иду на фронт!» А ты смеялся и говорил ему: «Опоздал, сынок...»

— Потом эти штаны, кажется, сгорели под утюгом, — улыбнулся Мельников.

— Верно. Мама оставила на них раскаленный утюг.

— А Вовка закатил нам концерт по этому поводу.

— Верно, Сережа, верно. Ну, я рада, что вести от Володи есть и что он жив, жив...

Она сильно сморщила лицо, чтобы удержать слезы, но не удержала, закрыла глаза ладонями.

— Наташа-а-а! — ласково сказал Мельников. — Перестань!

— Все, все, не буду больше, — справившись с собой, пообещала Наталья Мироновна. Она встала с тахты и, подойдя к зеркалу, вытерла платком щеки, слегка припудрила под глазами. Повернувшись, сказала с чуть приметной улыбкой: — Вот видишь, я держусь молодцом?