Черный штрафбат - Андрей Орлов

— Герр Хоффер знаком с теми, кто за ним приедет?

— Не думаю… По телефону ему сообщили лишь имена и звания…

— Подлежащая вывозу документация имеет ценность?

— Безусловно… Я бы сказал, что это клондайк. За три года через школу прошли не менее тысячи человек. Да, конечно, кто-то перебегал к русским, кто-то погиб, кто-то бездарь, кого-то воздерживались отправлять на задания по ряду причин. Но тем не менее. Я бы сказал, это потрясающее собрание секретной информации. Многие «кроты» до сих пор работают в тылу советских войск, другие служат в армии, третьи расползлись по регионам и ждут посланников — у них надежные документы, убедительные «легенды», положение в обществе, а кто-то и вовсе — занимает руководящие должности… Уйдут немцы — останется националистическое подполье. Ведь кто-то должен проводить дезорганизацию тыла Красной Армии, срывать заготовительные, уборочные и мобилизационные компании, истреблять партийный и советский актив?…

— Я понял вас, Егор Максимович, вопросов больше нет…

— Не забывайте, вы обещали сохранить мне жизнь, — напомнил Сосновский. Он, не моргая, смотрел в глаза Зорину.

— Помню, не волнуйтесь… — Зорин отвернулся. Как бы пережить последние сомнения…

За спиной раздался сдавленный хрип. Он резко повернулся, но было уже поздно. Откуда такая сила в дохленьких лапках Фикуса? Он свернул шею предателю буквально одним поворотом! Сосновский даже не брыкался, только глаза его сделались красными, как кровь, лицо побагровело и язык свесился до подбородка.

— Фикус, какого хрена? — всполошился Зорин. — Я же обещал ему…

— Твоя совесть пусть храпит спокойно, командир, — уверил Фикус, плотоядно улыбаясь, — а я не припомню, чтобы обещал ему что-нибудь такое.

— Да правильно всё, — отмахнулся Игумнов, — война идет. А мы тут в благородство играем. Гусары, что ли? Подумай, Алексей, на хрена нам эта обуза?

Неприятно как-то было. Но он почувствовал облегчение.

— Ладно… Слушай, мужики, внимательно. Имеется отличная возможность хапнуть… вы сами слышали что.

— Не дури, старшой, — запаниковал Фикус. — Этот фраер нам тут баки вколачивал, а ты ему поверил… В натуре говорю — горбатого лепил! Старшой, у тебя здоровенная заноза в заднице, ты знаешь?

— Заткнись, Фикус, — перебил Новицкий. — Зорин дело говорит. Не с пустыми же руками к своим возвращаться.

— А все равно не поможет, — печально улыбнулся Гурвич.

— И ты заткнись, — бросил Зорин. — Времени в обрез. Самое большое, что у нас остается, это полчаса. Итак, постановка задачи. И не хохотать мне тут! Шельнис будет шофером. Согласно зольдбуху вы теперь у нас, Павел Генрихович, фельдфебель Теодор Эберс, просьба любить и жаловать. Новицкий станет Сосновским… Фикус, не язвить! А я — штурмбанфюрер СС Гельмут Штайнер. Просто и со вкусом. Быстро моемся, бреемся… Фикус, воду!

— А я рожу, что ли?…

— Быстро, парни, быстро… Разворошить офицерский багаж в машине — неужели там нет бритвенных принадлежностей? Не верю! Это у вас, оборванцев, ни хрена нет! А у фрицев все есть. Фикус, воду, я сказал! Слышишь, ручей журчит?… В ладошках носи! Пулей, солдаты! Хоть рожи помойте! Вы же солдаты тысячелетнего рейха! Ну, и руки, конечно…

— Позвольте вопрос, господин штурмбанфюрер, — проворчал Игумнов. — Нам тоже бриться?

Прыснул Гурвич.

— Вам не надо. Можете выдвигаться на позицию. Разберетесь, где там можно залечь. Ловите ситуацию, следите за сигналами. Я понятия не имею, как пойдет. С огородов заходите, не светитесь… — Он резко повернулся к растерянным Новицкому и Шельнису. — Перевоплощаемся, бойцы. Творческая работенка предстоит. Только не говорите, господин фельдфебель, что вы не умеете водить машину.

— Умею, — смутился Шельнис, — у меня на гражданке была своя «эмка»…

— Да вы у нас сущий буржуа, дружище Теодор. Может, и немецкий язык знаете?

— Знаю… — окончательно перекрасился в помидор Шельнис. — Папа у меня в детстве был очень строгий, с ремнем заставлял учить…

— Но я не знаю немецкого, — нахмурился Новицкий.

— А вам и не надо, — отмахнулся Зорин. — Ваша задача самая простая, Петр Николаевич, — многозначительно помалкивать и надувать щеки.

* * *

Сердце колотилось, как полковой барабан. Он еле сдерживал поток эмоций. То кровь приливала к щекам, то бросало из жара в холод. То спина начинала покрываться инеем, а через мгновение — потом. Канонада нарастала — медленно, неукротимо. Единственная закавыка — грохотало уже не на востоке, а где-то севернее. «Но так и надо, — рассудил Зорин. — Если фронт открыт, зачем долбить по пустому месту?»

Машина медленно ехала по укатанной грунтовке. Дорога была сравнительно узкой, две машины разъехались бы с трудом. Впереди — распахнутые ворота, полосатая будка охранников, за воротами аллейки, мощенные гравием, заброшенные клумбы, кусты. А перед будкой — и слева, и справа — метров на пятьдесят тянулись невысокие каменные возвышения — эдакие барьеры естественного происхождения. В этих скалах должны засесть с пулеметом Игумнов, Гурвич, Фикус…

Он покосился на водителя. Шельнис подался вперед, руки на баранке дрожали, капельки пота блестели на лбу. Но форма убитого шофера интенданту шла — особенно Пряжка Железного креста под кнопкой на кармане: орел с венком дубовых листьев вокруг свастики. И ниже год: 1939.

— Все в порядке, Павел Генрихович?

— А по мне это скажешь, Алексей? — бормотал, заикаясь, Шельнис. — Боюсь, не справлюсь, подведу, осрамлю вас…

— Неудобно перед немцами будет, — хмыкнул в затылок Новицкий.

— Справишься, Павел Генрихович, справишься. Тебе и говорить-то не придется. А если придется, то не забывай, что ты немец. А волнение твое вполне объяснимо. Помнишь «официальную» версию того, что с нами случилось?

— Помню, Алексей… На нас напали гнусные партизаны… Представляете, у этого шоферюги была розовая майка… Нет, серьезно, черные трусы и розовая майка… Умора, правда? Никогда в жизни не видел розовых маек…

— И ты ее надел? — догадался Зорин.

— Ага, каюсь… стащил с мертвеца и надел… Ну, вроде как на счастье. Имею я право хоть раз в жизни поносить розовую майку?

— Трусами тоже поменялись? — усмехнулся с «галерки» Новицкий.

— Не, что ты, трусы не стал, еще чего. Только майку…

— А вы, Петр Николаевич, — повернулся Зорин, — перчаточки не забудьте надеть. А то с вашими, знаете ли, кровавыми мозолями…

За Новицкого Зорин был спокоен. И форма на нем сидела ладно, и физиономию тот сделал для предателя вполне соответствующую — видел в зеркало, как тот гримасничал. Только бы Шельнис не подвел…

Учебное заведение переживало не лучшие времена. Ветер гулял по заброшенному парку. Кусты по периметру высокой ограды стояли какие-то понурые, сиротливые. Шельнис притормозил — от будки в их сторону направлялся рослый солдат с погонами капрала и внушающим носом. На пороге застыл еще один — выглядывал и что-то жевал.