Девочка с глазами старухи - Гектор Шульц

– Рутка Ульман, господин комендант. Она работала на складах, – тихо ответила я. Гот вновь расхохотался и кивнул офицеру.

– Рутка Ульман! В первую группу! – рявкнул Мейер. Я оглянулась и увидела, как Шломо легонько толкает в спину плачущую Рутку. В глазах старика тоже набухли слезы, но он держался изо всех сил и улыбался, подбадривая внучку.

– Что же, – хмыкнул Гот, смотря, как Рутка встает к другим заключенным. – Ожидаемый выбор, девочка. Конечно, я надеялся, что ты меня удивишь, но ожидать этого было глупо…

Не договорив, он резко влепил мне пощечину и, когда я упала, рывком поднял на ноги.

– За самовольный выход из строя и неподчинение приказу немецкого солдата, – прошипел он и довольно улыбнулся, заметив, что на снег упали капли крови. – Мейер!

– Да, господин комендант.

– Второй группе приказ выступать.

– Есть, – отчеканил офицер и подал знак солдатам. Я сделала было шаг в сторону своей группы, но стальные пальцы коменданта лишь сильнее сдавили плечо.

– Нет, девочка. Ты останешься и будешь смотреть. А затем ты пойдешь и примешь душ. От тебя смердит гнилью.

Я не ответила. Только закусила губу и с тоской посмотрела на измученных заключенных, которые медленно шли к воротам. Смотрела на Фаю, которую вела под руки Марийка. На кашляющую Ханну, которую вытащил из строя солдат и, повалив на снег, убил выстрелом в затылок. Криков не было, да и слез тоже. Слезы замерзали на холодном ветру и терялись в тяжелых хлопьях снега, падающих на землю.

А в самом конце шел старый Шломо. Шел спотыкаясь, и то и дело оборачивался на Рутку, которая выглядывала из-за спины другого заключенного. Старик улыбнулся и помахал девочке рукой, после чего отвернулся, навсегда разбив ей сердце. Тяжелые кованные ворота закрылись за уходящими и плац почти опустел. Только у самого выхода, не дойдя несколько метров до ворот, лежала Ханна. Её тело почти скрыл снег, а большие голубые глаза, наполненные застывшими слезами, смотрели в такое далекое небо.

Когда я подошла к Рутке, девочка сама взяла меня за руку и, заглянув в глаза, грустно улыбнулась. Весь путь до второго блока, где находились газовые камеры, служившие одновременно и орудием смерти, и обычным душем, заключенные провели в молчании. Молчала я, молчала и Рутка, идя рядом со мной. Лишь стискивала крепче ладонь, если рядом рявкал немецкий солдат, поторапливая тех, кто шел слишком медленно. За нами шли и те, чьи фамилии так и не прозвучали. Шли молча, витая в одних им понятных, безрадостных мыслях. Порой до меня доносился их шепот. Люди до последнего надеялись, что их ждет всего лишь душ. Я тоже надеялась, пусть и не верила в искренность слов коменданта. Он давно дал понять, что его маски – это просто маски, за которыми всегда скрывается чудовище.

Было страшно входить сквозь те же двери, через которые заводили заключенных с маршей смерти. Порой казалось, что выкрашенные бледно-голубой краской стены пропитаны болью и слезами. А когда двери закрылись за нами и в душевой погас свет, закричали даже самые смелые. В этот раз немцы не стали делить заключенных на группы. Всех согнали скопом: и мужчин, и женщин, и единственного ребенка, который давным-давно повзрослел.

Рутка дрожала от холода прижимаясь ко мне, а потом взвизгнула, когда трубы под потолком угрожающе загудели. Но взвизгнула не от страха, а от неожиданности, потому что из больших кранов вместо газа полилась ледяная вода. И эта вода в тот миг показалась слаще самой жизни. Смеялись мужчины, смеялись женщины… даже Рутка протянула ладошки к холодным каплям, падающим сверху. Не газ… вода. Обычная, холодная вода, смывающая грязь и кровь.

Нас выпустили через те же двери, через которые и запустили, что вызвало у ждущих заключенных радостные возгласы. Они показывали в нашу сторону пальцами, улыбались и обнимали друг друга. А рядом улыбались солдаты и от их улыбок сердце пробирал мороз. Но и тогда я надеялась, что ошиблась. Что не будет никакого газа. Будет только вода, льющаяся с потолка.

– Ты! – рявкнул один из охранников, подходя ко мне и Рутке. Вот только девочка его не интересовала, его интересовала я. Мы дошли до своего барака, когда охранник нагнал конвой и, перекинувшись парой слов с другими солдатами, повернулся ко мне. – Иди за мной!

– Я вернусь, – тихо сказала я Рутке, отпуская её руку. Глаза девочки снова заблестели, но я тут же покачала головой и улыбнулась. – Не плачь. Я вернусь.

– Обещаешь? – спросила Рутка. Но ответить мне не дали. Солдат схватил меня за руку и выдернул из строя, после чего пихнул в спину прикладом винтовки.

– Иди вперед. Господин комендант хочет тебя видеть.

Идти пришлось снова во второй блок. Точнее, за него… Комендант и двое офицеров стояли за камерами дезинфекции около забора с колючей проволокой и о чем-то весело разговаривали. Я не успела подивиться тому, что впервые за долгое время вижу коменданта таким веселым, как он сам скоро все объяснил. Пусть и не мне, а Мейеру, в последнее время не отходившему от Гота ни на шаг. Чуть поодаль от коменданта стояли десять капо и словно чего-то ждали.

– А, девочка, – обрадованно воскликнул Гот. – Ты как раз вовремя.

Он подошел ко мне и вцепился пальцами в подбородок. Как и всегда, его интересовали мои глаза. И надежда, которую он так отчаянно пытался выкорчевать.

– Я смотрю ты рада, что твоя маленькая игрушка цела и невредима. Но я держу слово, как настоящий офицер. Более того, в этот прекрасный зимний день я решил подарить свободу, – он засмеялся, когда я приоткрыла рот от удивления. – Нет, девочка. Не тебе. Другим…

Я вздрогнула, когда из глубин крематория раздался низкий рык. Так просыпались голодные печи. И к этому звуку невозможно было привыкнуть. Он лишал услышавшего его всякого мужества. Но я, подняв голову, смотрела на трубу. На трубу, из которой вдруг повалил густой черный дым.

– Ступай за мной, – приказал комендант, шутливо пихнув меня в плечо. Я не понимала причин его игривости, и боялась узнать их.

Идти пришлось долго. В обход крематориев, через лес, к железнодорожным путям и воротам в лагерь. Но комендант шел дальше, а я семенила за ним, гадая, куда мы идем. Но Гот шел не к главным воротам, а к другим, в самом конце лагеря, у вещевых складов. Там находились ворота, через которые иногда тоже уезжали поезда, чьи вагоны