В Афганистане, в "Черном тюльпане" - Геннадий Васильев

— Матиевский, — крикнул Шульгин, — догони-ка штабного переводчика. Если он еще недалеко ушел… Попробуем поговорить с этим Хоттабычем.

— Есть, — козырнул Матиевский и загрохотал сапожками по тропе.

— Лейтенант Брагинский, — заорал он оглушительным дискантом. — Стойте, товарищ лейтенант…

Ждать пришлось недолго. Брагинский быстрым шагом спускался вниз.

— Ого-о, — воскликнул он. — Уже взяли языка?.. Быстро вы…

Шульгин покачал головой.

— Какой это язык! Это, наверное, местный житель. Спроси у него, пожалуйста, Витя, есть ли в кишлаке хлеб? Нам нужно накормить наших доходяг. Одного пайка на всех не хватит. Ребята уже три дня не ели. Еле ногами ворочают. Надо же помочь им подняться к вертолетной площадке.

— Ноу проблем, — вежливо сказал переводчик. — Сейчас мы живо найдем общий язык. Что я зря учился?

— Действуй, уважаемый, — кивнул Шульгин.

Переводчик повернулся к старику, положил руку на сердце и заговорил на языке фарси длинно и ветвисто по восточной традиции, начиная издалека. Он пожелал старику здоровья, и долгих лет, помощи Всевышнего в трудах, счастья родным и близким и только потом Шульгин разобрал знакомые слова «Нон бар», то есть — хлеб есть?

Старик посмотрел на переводчика как-то снисходительно, усмехаясь в бороду. Потом ответил и тоже длиннодлинно и еще цветастее и ветвистее.

— Что он говорит? Что? — нетерпеливо спросил Шульгин.

Переводчик недоуменно поднял брови:

— Интересно как-то он выражается. Перевожу дословно, Андрей, — и переводчик продекламировал нараспев, видно подражая протяжному речитативу старческой речи.

— Когда растопит снежные шапки гор потеплевшее апрельское солнце, когда зашумят в горах весенние ручьи, когда увлажнится горная земля, когда плуг коснется весенних полей, когда зашумит под землею новая жизнь, когда появятся на полях зеленые всходы, когда вытянутся спелые колоски к небесам и осыпятся зернами на горячую землю. Соберем урожай. Сделаем муку. Испечем хлеб. Тогда и приходи, солдат, кушать хлеб, если доживешь…

Лицо у Шульгина удивленно вытянулось.

Богунов задохнулся от возмущения.

Матиевский сделал резкое угрожающее движение.

Шульгин опережающе поднял руку.

— Погодите, ребята. Не горячитесь. Хорошо он сказал, не правда ли? Красиво! Только теперь наша очередь говорить. Переводи дословно, — кивнул Шульгин переводчику.

— …Когда сойдет с горных хребтов тающий снег, — забормотал переводчик, переводя старику гортанными длинными фразами, — когда солнце обласкает зеленые всходы полей… когда тучным колосом поднимутся нивы… когда первые зерна падут на жито… и первая мука посыпется из-под жерновов… Одним стариком будет меньше на афганской земле. Потому что он не пожалел русского солдата…

Шульгин вскинул автомат на вытянутой руке, и в следующее мгновение прозвучала короткая очередь в три пули.

Полковой переводчик и старик отпрянули назад.

Грязная чалма старика птицей слетела с его головы, сбитая очередью.

— Хлеб нужен нам сейчас, а не через полгода, — кратко добавил Шульгин.

Старик послушно закивал головой и тут же повел за собой солдат, что-то жарко объясняя им на своем гортанном языке.

— Говорит, что у него тоже сын в солдатах. Под Кундузом его поймали и в армию зачислили, — пояснил переводчик, — у них же призыв такой, сколько поймают, столько и служат. Только хлеба в кишлаке очень мало. Весной у них хлеба почти нет.

Переводчик вытер пот со лба.

— Ну, ты даешь, Андрей. Ничего себе… Приемы военной дипломатии… Мог же ведь и промахнуться…

— Не промахнулся же, — улыбнулся Шульгин, — у меня богатая практика. Эй, Богунов, смотрите, хлеб у старика не дочиста выгребайте…

Через минуту появились ликующие Богунов и Матиевский, размахивая черствыми лепешками.

— Порядок, товарищ лейтенант. Нон бар, — довольно крикнул сержант, — теперь есть чем наших доходяг на ноги поднимать.

И группа прикрытия двинулась дальше по кишлаку, оставив во дворе невозмутимого старика, который тут же присел на корточки и стал смотреть им вслед спокойным равнодушным взглядом.