Восточный бастион - Александр Проханов

Они сидели утомленно и тихо, не издавая ни звука. Лица под тусклыми лампочками казались худыми и бледными. Руки висели изнуренно и вяло. Поодаль стояли офицеры и молча курили. Белосельцев подошел и сразу узнал знакомое усатое лицо Мартынова, подполковничьи звезды на мятых полевых погонах, красный уголь сигареты.

— Вы откуда взялись? — удивился подполковник. — Ах да, вы же собирались приехать. Все пишете, материал собираете!

— Вы из похода? Усталый вид у людей.

— Ночь не спали. Эти чертовы трактора сопровождали. Вторая колонна с Термеза. Хотел стать танкистом, а стал трактористом, бляха-муха!

— Что случилось?

— Шли с бронегруппой, — Мартынов, рассыпав искры, долго держал в себе горький, едкий вздох, словно сжигал себя, — прошли Саланг нормально. Прошли Черикар, Баграм. А здесь, под Джелал-абадом, подставились, бляха-муха! Тут действует один громила в горах, Насим называется. А его брат, говорят, в местной ХАД работает. Кто с кем воюет, ни хрена не поймешь. Ихняя агентура сообщила, что Насим готовит налет, хочет сжечь трактора. Обратились за охраной в афганскую часть, а она, бляха-муха, на другое дело, в горы в бой ушла. Ну, мы своих послали на усиление. Ведем трактора нормально. Даже митинг по дороге устроили, кишмиш ели. Думали, все обойдется, доведем колонну до места. А к вечеру попали в засаду, под обстрел. Один трактор дотла сожгли, два других повредили. На буксире кое-как дотащили.

— Люди живы?

— Сержанта убили. Другой легко ранен. Третий с ожогами. Сейчас в Кабул отправим на транспорте.

Мартынов повел глазами вдоль стен по лавкам, на которых сидели солдаты, словно их пересчитывал. И в дальнем углу, на полу, под тусклой лампой лежали носилки, накрытые грубой шинелью, из-под которой врозь торчали окаменелые ноги.

Белосельцев шел вдоль лавки, вглядываясь в неясные очертания солдатских лбов, сжатых губ, утомленных глаз. Недавно они приняли бой среди азиатских хребтов на огромном удалении от родных очагов, и один из них был убит под городом Джелалабадом, в афганских тропиках, и родня в какой-нибудь калужской деревне топтала хрустящий русский снежок, еще не ведая о потере.

Он остановился перед солдатом. Тот сидел, ухватившись за краешек каски, разведя носки измызганных грязных сапог. На руке краснела ссадина. Лицо, молодое, свежее, казалось стянутым болью. Будто у рта, у бровей, в уголках неподвижных глаз поставили чуть заметные точки, сгорелые малые черные порошинки изменили рисунок лица.

— Здравствуй, — сказал Белосельцев, присаживаясь рядом на корточки.

— А? — не расслышал солдат. Не понимая, смотрел на Белосельцева, стараясь понять, кто он.

— Вас обстреляли? Как все случилось?

— Засада. Из гранатометов ударили. А потом пулемет, — ответил с трудом солдат. — Шатрова убило.

— Как бой протекал?

Солдат молчал, будто не знал, откуда повести свой рассказ. С того ли дня, как мать его провожала, и всю ночь танцевали, и мелькнули в последний раз из вагона знакомые очертания дома. Или сразу про эти кручи, вдоль которых катила колонна, и тупой удар по броне, звяканье пуль, крик на чужом языке.

— Афганцы вели трактора, а мы сопровождали в бэтээрах, в голове и в хвосте колонны. Шли ходко, один раз митинг устроили. В наш бэтээр дети апельсинов набросали, а Шатров не знал, что им взамен подарить. Пуговицу со звездой оторвал от бушлата и бросил. Как раз на круче у кишлака, где речушка течет, из гранатометов ударили. По головному трактору саданули. Он сразу вспыхнул, рядом другой. Афганцы из кабин побежали. Колонна встала, а они из пулеметов по ней. Трактор горит, горючее течет. Шатров выскочил, в кабину забрался и погнал трактор в реку. Въехал в поток и давай взад-вперед, взад-вперед. Пламя водой сшибает. Ему пуля в сердце попала, так и умер в тракторе. Он ведь был трактористом, Шатров!

Парень умолк, закусил губу. Белосельцев поднялся, посмотрел туда, где на носилках, разведенные в стороны, торчали стертые подошвы. Оттуда, из сумрачного угла, веяла плотная темная сила, надавливала на грудь, как ровный ветер, отодвигала, готова была опрокинуть.

— Подполковник велел обработать кишлак пулеметами, — солдат хмурил брови, и на детских припухлых щеках обозначились темные жесткие складки. — Потом прилетели «вертушки» и стерли кишлак до земли. Это им, сукам, на память. Чтоб помнили Шатрова!

Раздалась негромкая команда офицера. Солдаты стали подниматься, шаркать сапогами, звякать касками и оружием. Потянулись нестройно на выход. Двое подняли носилки с убитым, вынесли наружу. Белосельцев видел, как выстроились солдаты. Мимо них к транспорту медленно двигались носилки, и следом ковыляли, опирались на плечи товарищей двое забинтованных раненых.

— Вы товарищ Белосельцев? — Рядом с ним стоял худой черноглазый афганец с густыми, синеватыми, как воронье крыло, бровями и с такими же жесткими, косо лежащими волосами, в которых ярко, словно продернутая тесьма, белела седина. — Я офицер безопасности Надир. Простите, что задержался. — У здания аэропорта стояла темная, чисто вымытая легковая машина, сквозь стекло смотрел водитель. — Мы сейчас поедем в ХАД, там есть комната для приезжих. В ней вы будете жить.

Все это афганец произнес на фарси, и Белосельцев, отвечая словами благодарности, смотрел на розовую дорогую рубаху афганца и золотую цепочку на его смуглой жилистой шее.

Они проехали через город, пестрый, бестолковый, трескучий, состоявший из низких ветхих строений, деревянных террас, мелких лавчонок и вывесок. С трудом пробирались по узким улицам, в которых, задевая друг друга боками, в разные стороны бежали груженые ослики, качали горбами и шеями пыльные верблюды, сцеплялись в колючие ворохи разукрашенные моторикши, застревали тяжелые, переполненные товарами грузовики. И над всем плыл сладковатый дым жаровен, звучала пронзительная музыка, круглился, как огромный лазурный плод, купол мечети. Они свернули в тесный проулок, где два старика, закатав по колено штаны, месили голыми костистыми ногами холодную глину. Тут же торговка вывалила у арыка на землю груду редиса, перемывала в холодной воде, и пучки редисок начинали светиться холодным лиловым светом. У глухих деревянных ворот стоял грузовик с часовым. Охранник на сигнал машины отворил в воротах глазок, пропустил их внутрь. Белосельцев очутился в замкнутом дворе с остатками размытой росписи на фасаде, где размещалась джелалабадская ХАД. Надир отвел его в маленькую пристройку, где ему была приготовлена тесная чистая комната с голыми стенами, деревянной кроватью и тумбочкой. Надир объяснил, что здесь останавливаются приходящие на связь агенты, живут несколько дней и снова уходят — в горы, в кишлаки, в Пакистан, растворяясь среди беженцев, богомольцев, торговцев.

— Вам принесут сюда обед, — сказал Надир. — После обеда мы встретимся и я отвечу на ваши вопросы.

Молчаливый смуглый служитель в сандалиях на босу ногу принес обед. Жестяное блюдо с пловом, в котором темнели смуглые куски мяса, и блюдо с оранжевыми, похожими на апельсины плодами. Разрезал их пополам, и молча, как глухонемой, переводя черные глаза с Белосельцева на глянцевитую гору риса, выжимал из плодов сок, окроплял кушанье.