Рядовой Рекс - Борис Сопельняк

— За троих ручаюсь.

— Вместе с тобой?

— Нет. Я не в счет.

— Сколько рейсов можно сделать за ночь?

— Три. От силы четыре.

— Значит, понадобится три ночи. А планировалось две. Как быть? — обратился он к Седых и вынырнувшему из темноты Зубу.

— Ты командир, тебе и решать, — пожал плечами Зуб. — Учти еще и мокроступы. Они хоть и легкие, а места занимают много.

— Много? — удивился Ларин. — Ты хотел все мокроступы отправить одним рейсом? А вдруг именно этот рейс будет… неудачным? Людей переправим, а мокроступов нет. Вся операция — побоку!

— Виноват, — смутился Зуб. — Глупость сморозил. Каждый возьмет мокроступы с собой. Иначе нельзя.

— Вот именно. Радист, — позвал Ларин, — сообщи «Березе», что операцию начинаю, но времени она займет — плюс одни сутки.

— Есть, — кивнул радист.

— Первым рейсом пойдет младший лейтенант Седых. С ним — глаза и уши нашей группы — Шарко и Мацкевич. Повнимательней там, — пожал он всем руки. — Осмотритесь как следует, подберите местечко для дневки и затаитесь. Я буду послезавтра с последней лодкой.

Скрипнули уключины, плеснула волна — и лодки как не бывало.

«Все, машина завертелась, теперь ее не остановить, — вышагивая по берегу, размышлял Ларин. — С одной стороны, это хорошо — все сомнения побоку и нужно только действовать. Но правильно ли я поступил? Командир должен быть впереди, а я решил переправиться на последней лодке. Не трусость ли это? Смотри, Игоречек, если разведчики расценят твой поступок именно так, в бой они за тобой не пойдут. Нет, я прав! — совсем по-громовски ударил он правой по ладони левой руки. — Я отвечаю за всю операцию, а не за ее отдельный эпизод. Ой ли?! Ой ли?! — укорял он себя. — Одно дело ступить на вражеский берег первым и совсем другое — присоединиться к группе подчиненных, которые прощупали каждый сантиметр этого берега. На мину уже не наступишь, в засаду не попадешь, на пулемет не напорешься. Все это так, но переправа — лишь начало операции. Главное — плацдарм! Вот там-то надо быть впереди. Не захватим эти чертовы доты, поставим под удар всю дивизию — ни одна лодка, ни один плот не уйдут от перекрестного огня. Значит, не дергаться, не комплексовать, а ру-ко-во-дить. Вернее, командовать. Господи, как же это просто и легко — отвечать только за себя и до чего же сложно и мучительно — за людей и за успех всего дела! Стою я на твердом бережочке под раскидистой сосной, беседую сам с собой, а каково сейчас Захар Иванычу? Я же знаю, он даже плавать не умеет, а в лодку сел, не шевельнув бровью. Вот кто настоящий храбрец!»

А храбрец сидел на носу лодки, до белизны в суставах вцепившись в ее борта. Седых специально устроился спиной ко всем остальным: он очень боялся, что не сможет совладать с лицом и ребята поймут, как панически он боится воды.

«Хоть бы берег был виден, — тоскливо думал он. — Да что мне берег, один хрен — камнем на дно! Был бы налегке, куда ни шло, а так — автомат, пять дисков, полпуда гранат, тушенка, хлеб… Нет, если перевернемся, на поверхности не продержусь и секунды. Обидно идти на закуску рыбам! Бр-р-р! — передернул он плечами. — Нет, так дело не пойдет. Так и свихнуться можно. Надо что-то делать…»

Седых покосился назад. Лиц товарищей он не разглядел, но чувствовал — им тоже не по себе.

— А что, славяне, не спеть ли нам что-нибудь разудалое? — неожиданно прохрипел он.

— Что-что? — донеслось с кормы.

— Не спеть ли, говорю, нам? А то скучновато стало. Давайте про Байкал, а? Как там, Шарко, не помнишь?

— Ну, как это… — откашлялся высокий чернобровый парень. — Славное, значит, море… — просипел он.

— Мацкевич, как дальше? — не отставал Седых.

— Ага, — неохотно выдавил русоголовый Мацкевич. — Славное море, священный Байкал…

— Да не так! Ну что вы как на похоронах?! Веселей надо, раздольней! Сла-а-вное мо-о-ре… — перекрывая свист ветра, затянул Седых.

— Священный Байка-а-а-л, — подхватил Шарко.

— Ну вот, другое дело, — довольно заметил Седых. — Сла-а-авный корабль…

— Омулевая бочка-а-а, — дирижировал ручным пулеметом Шарко.

— Эй, баргузи-и-и-н… — неожиданно высоким тенором вывел Мацкевич.

— Пошевеливай ва-а-а-л… — грянуло трио.

— Оце дило, оце письня! — понял задумку гребец. — Оце по-нашему!

После того как с грехом пополам — никто не знал всех слов — закончили про Байкал, вошедший в раж Шарко напомнил, где они находятся, и устрашающе-басовито затянул:

— Ревэ тай сто-о-гнэ Дни-и-пр широк-и-й…

— Сердытый ви-и-тэр за-а-выв-а, — подхватил гребец.

Когда лодка ткнулась в песок, встречавшие ее партизаны ничего не могли понять: сидящие в лодке бойцы и не думали вылезать. Они сбились в кучу и что-то тихо пели. Перед тем как отправить лодку в обратный путь, Седых наклонился к гребцу и шепнул:

— Сажай на весла наших ребят, а сам отвлекай их песнями, байками, чем угодно, лишь бы не молчали и не глядели на воду.

Партизан понимающе кивнул и взмахнул веслами.

За полчаса до рассвета лодка причалила в третий раз. Ее тут же спрятали в кустах, а разведчики скрылись в небольшой пещере, вырытой под срезом крутого берега.

День прошел спокойно, а ночью лодку снова вытолкнули на воду. Спокойно прошел еще один день и еще одна ночь.

Когда «группа 7» собралась в полном составе, Ларин облегченно вздохнул.

— Дело прошлое, — признался он, — но переправы я очень боялся. Представляете, что было бы, засеки нас немцы на воде?!

— Да уж, — поежился Седых. — Хоть мы и тощеваты, а на кормежку рыбам сгодились бы и такие.

— До рассвета два часа. До этой балки, — Ларин ткнул в карту, — двадцать километров. Так что ноги в руки! Другого места для дневки на нашем пути нет. Бегом, марш! — скомандовал он и первым углубился в набрякший от дождя лес.

К форме вахмайстера Виктор привык быстро. Так же быстро научился четко и лаконично отвечать на приказы Крайса. А вот с вождением машины дело обстояло хуже. То ли потому, что давно не сидел за рулем, то ли давала себя знать контузия. Виктор путался в педалях, включал не ту передачу, ни с того ни с сего нажимал на клаксон.

Крайс снова и снова объяснял что к чему, садился на место водителя, показывал, что и как надо делать, но на Виктора будто морок нашел — не получалось, и все. Тогда к машине кидался Маралов, кричал на Громова, как на мальчишку, демонстрировал езду вслепую, снова сажал за руль Виктора — и тот с обреченно-виноватым видом в который раз повторял все то же самое.

Но больше всех от этой возни и шума страдал Рекс. Он все время был рядом, слышал, как кричат на хозяина, и даже не пытался гавкнуть на обидчика. Никогда бы и никому Рекс не позволил так непочтительно обращаться с хозяином, а тут бродил около машины с опущенной головой и виновато помахивал хвостом.