Дот - Игорь Акимов

Это был урок.

Пожалуй, самый важный в жизни Иоахима Ортнера.

Был урок и помельче.

Чтобы проверить неожиданную мысль, Иоахим зашел в комнату своего детства. Родовое дерево было на месте. Впервые Иоахим смотрел не на имена, а на даты — кто сколько прожил. Большинство не дожили и до сорока; трое — нет, еще вот и вот — дотянули до пятидесяти; и только двое (один из них — великий Мольтке), похоже, умерли от старости. Впрочем, поправил себя Иоахим Ортнер, и отец умер, как говорится, своей смертью, — за письменным столом. Но он так и не дожил до пятидесяти…

Ах, папа, папа… Ведь что-то же в тебе было необычайное, если мама предпочла смерть жизни без тебя…

Иоахим Ортнер был вторым сыном. Старшего сразу направили по военной стезе. Младший — скороспелка, любимчик, умница — не проявлял ни малейшего интереса ни к оловянным солдатикам, ни к военной форме и ритуалам, и уж тем более — к истории войн. Зато музыка — ах! литература! живопись!.. Гимназия, затем университет; короче — классическое образование. Блестящий молодой человек. Он много обещал, но, увы, пока ничего не дал. Очевидно — ему пока нечего было отдавать. Этого, правда, никто не заметил — ведь он по-прежнему был блестящ, — кроме отца. Который однажды пригласил его к себе и сказал:

— Я часто думаю о тебе, мой мальчик. У тебя хорошее сердце. И счастливый нрав. За это тебя и любят. Из-за этого и обманываются на твой счет, принимая твой блеск за свидетельство таланта. Талант у тебя действительно есть, но не такой, как полагают твои друзья. Он небольшой, однако не это важно. Куда существенней то, что он — вторичный.

— Но разве талант может быть вторичным? — возразил Иоахим. На подобные темы он мог рассуждать квалифицированно — уровень культуры позволял. — Талант оригинален, такова его сущность. Даже если талант маленький — он все равно оригинален по определению. Иначе это не талант.

Иоахим не обольщался на свой счет, и уже хотя бы поэтому — из чувства самосохранения — до сих пор ни разу о себе серьезно не задумался. Он просто жил, а мыслей о реализации себя избегал.

— Видишь ли, сынок, — сказал старший Ортнер, — талант — не фиксированная данность, полученная от Бога раз и навсегда. Как и все в живой природе, он зарождается, развивается, созревает. На определенном этапе он проходит стадию подражания. Без этого не бывает: чтобы создать свой эталон, нужно сперва понять, как это делали другие — и попробовать действовать с помощью их эталонов. Это непростой этап. Если результат получается отличный — как отказаться от того, что приносит успех? Вот где требуется доминирующее чувство свободы, тончайшее ощущение малейшего дискомфорта, — дискомфорта оттого, что носишь костюм с чужого плеча. Вот где нужна энергия, способная преодолеть консерватизм разума — и сломать, как прокрустово ложе, чужой эталон… Далеко не всем это удается. Тебе, сынок, не удалось. Характером ты пошел в мать. Это замечательно, но немножко не то. Ты ярок, ты — светишь, но это не твой, это отраженный свет. Ты — не Солнце, ты — Луна…

Разговор был затеян неспроста. Незадолго перед тем Адольф Гитлер стал канцлером Германии. Старший Ортнер, всегда избегавший политики, почувствовал, что произошло нечто судьбоносное для страны, и — чтобы разобраться в этом — прочел «Майн кампф», книгу, о которой — с чужих слов — он до сих пор думал, как о дешевом памфлете. Книга оказалась окном в завтрашний день. Книга была написана не ему, не полковнику Ортнеру. Она адресовалась голодной улице и озлобленным бюргерам, которые потеряли то немногое, что имели, и ждали мессию, чтобы понять, что делать и куда им идти. Мессия пришел. Они его получили. Теперь весь лад страны будет адаптироваться под их вкусы. Поначалу — только их страны, затем — остальных, в последовательности, которую определит мессия. Какое-то время им будет сопутствовать успех, ведь кумулированная энергия толпы сметает любую помеху; но все закончится крахом. Почему? Есть закон природы: примитивное уступает место под солнцем более совершенному. Порядок бьет класс только на футболе, да и то до поры, пока класс не возьмется за дело всерьез.

— Германия обречена, — сказал полковник Ортнер сыну, поделившись своим впечатлением от «Майн кампф». — Не знаю, когда это случится, но это неотвратимо. Падение будет ужасным. Погибнет все лучшее. Я бы не хотел до этого дожить.

Он замолчал, и тогда, выдержав почтительную паузу, Иоахим сказал:

— Мне трудно поддерживать эту тему, папа; я пока не думал об этом. Но при чем здесь мои жалкие способности?

— Я не называл их жалкими, сынок, — сказал старший Ортнер. — Они не развиты — это очевидно. И как с ними быть — тебе выбирать. Но этот выбор определит твою судьбу.

— Каким образом?

— Видишь ли, поход, задуманный Гитлером, вынудит поставить под ружье всю нацию. Всех без исключения. Независимо от возраста, пола и талантов. Поэтому — если б у тебя был несомненный дар — я бы посоветовал тебе прямо сейчас, не мешкая, не выжидая, как развернутся события, — перебраться в какую-нибудь страну, которая точно не будет участвовать в предстоящей войне. Например — в Швейцарию или Швецию. Для воплощения себя. Но то, во что можешь воплотиться ты, вряд ли кому-нибудь покажется интересным. Даже тебе самому — ведь у тебя хороший вкус. Тебе это быстро обрыднет, ты разочаруешься, а разочарование в себе — слишком большая плата за любопытство.

Он задумался, затем быстро взглянул на сына.

— В случае эмиграции есть и компромиссный вариант…

Он опять сделал паузу, но теперь глядел прямо в глаза Иоахиму.

— Говори, говори…

Младший Ортнер не подал виду, но внутренне собрался. Ведь ясно же, что предстоит испытание.

— Можно эмигрировать не с какой-то высокой целью, а просто для того, чтобы спастись. Выжить. Я тебя пойму и помогу. Например, ты мог бы преподавать — у тебя для этого великолепные данные. Ты мог бы…

— Нет, — перебил Иоахим отца. — Исключается.

— То есть?

— Я никуда не поеду. Во всех вариантах.

Старший Ортнер вздохнул с облегчением.

— Спасибо, — сказал он.

Он встал из кресла; чуть хромая, прошелся по кабинету. Ему было хорошо.

— Я надеялся на такой ответ. И приготовил предложение.

Иоахим кивнул. Именно эти слова он ждал с первой минуты разговора. Правда, и по поводу таланта у отца получилось красиво, хотя лучше бы он этого не говорил. Видимо, это было необходимо отцу, чтобы освободиться, выплеснуть наболевшее.

Старший Ортнер остановился перед сыном.

— Поскольку, сынок, армии тебе не избежать, я предлагаю перехватить инициативу — пойти навстречу обстоятельствам. Видишь ли, генералы погибают куда реже, чем нижние чины; и даже старшие офицеры, по сравнению с младшими, имеют в сотни раз больше шансов выжить. Если до главных событий ты успеешь сделать военную карьеру…

Вот оно, ключевое слово: карьера.

Иоахим Ортнер был достаточно умен, чтобы не портить свое внутреннее зрение очками со светофильтрами. Жизнь он воспринимал такой, какова она есть. Он не возмущался ее грубостью и цинизмом, потому что рядом сосуществовали и нежность, и чистота. Его не травмировало предательство, потому что этот же человек в других обстоятельствах мог быть преданным. Все есть во всем. В каждом. И во мне тоже, думал он. Когда-то он пережил, как легкий насморк, романтическую пору. Эталон своего поведения (воздействие мамы) он лепил из идеалов. Но в любом эталоне тесно, а уж в романтическом — как в рыцарских доспехах — ни свободно вздохнуть, ни повернуться, и мир через зрительную щель шлема виден урезанным, оскопленным, лишенным вариантов. Потому этот эталон — чтобы не мешал нормально жить — пришлось засунуть подальше, на чердак, рядом с корзиной, в которую свалены детские игрушки. Сейчас уже трудно представить, как можно было этим жить, но ведь это было!..