Генерал СС - Свен Хассель

— Где этот Чир? — раздраженно спросил Малыш.

Никто ему не ответил.

— Ну, ладно, — сказал я. — Если не знаешь, где Чир, то, по крайней мере, можешь знать, что такое Чир.

— Какой-то треклятый город! — прорычал Малыш.

— Река, — сказал Старик чуть досадливым, извиняющимся тоном. — Это река.

— Еще одна? — удивился Малыш. — Черт побери, вот и все, что ты делаешь в этой стране… идешь от одной реки к другой.

Мы снова залегли в снег и вслушивались в тишину, ожидая новой атаки. Неподалеку от меня какой-то солдат снял с руки грязный бинт и старую газету, обнажив большую рану. Кожа вокруг нее была темно-красной, почти черной. Рана была заполнена желтым гноем. Я поймал взгляд Легионера, и мы оба отвернулись, словно застали друг друга за чем-то непристойным. Солдат оторвал с рубашки полоску ткани и с мрачным видом стал бинтовать руку.

— Могло быть и хуже, — бодро сказал он. — Могло совсем оторвать.

Я промолчал. И мне, и Легионеру и, видимо, самому солдату было ясно, что вскоре он все равно лишится этой руки.

Вдали послышался протяжный вой. Один из пехотинцев поднял взгляд.

— Волки, — лаконично произнес он.

Лошади русских стали сбиваться в кучу, издавая ржание и мотая головами. Волков они ненавидели так же, как мы.

В небо взлетела ракета, и тут же послышался крик русских.

— Они надвигаются с дороги!

К нам подбежал, махая рукой, артиллерийский унтер-офицер.

— Отходим! Бросить все тяжелое оружие! Вы двое, — он наугад указал на Малыша и меня, — прикроете отступление!

Он убежал, и все последовали за ним; остались только Малыш и я — встречать новую орду русских. Двое пехотинцев подскочили; Порта, Грегор, Старик, Легионер, Хайде и все остальные бросились за унтер-офицером. Даже раненый в руку побежал, пытаясь завязать узел одной рукой и зубами. Мы с Малышом скорчили друг другу гримасы и залегли за пулеметом.

Шли минуты. Я то и дело поглядывал на часы, но стрелки, казалось, не двигались. Возможно, часы сломались в последнем бою. Я решил отсчитывать секунды. Полчаса спустя взглянул на Малыша.

— Сколько уже времени мы здесь?

Малыш взглянул на свои часы.

— Почти десять минут.

— Десять? — переспросил я. — Всего лишь?

Малыш взглянул на меня.

— Как это «всего лишь»? Достаточно долго, разве не так?

— Слишком долго, — ответил я. — Может, пора отходить? Они уже, должно быть, далеко.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Малыш. — Пора.

Мы поглядели друг на друга, облизнули губы и не двинулись с места.

— Лучше быть живым трусом, чем мертвым героем, — сказал Малыш.

— Совершенно верно.

— Ну так пошли?

— Почему бы нет? Чего мы ждем?

Я поставил автомат на предохранитель и приготовился подняться, но тут Малыш протянул руку и удержал меня. Предостерегающе поднес палец к губам, потом приложил ладонь к уху. Малыш был способен уловить самый легкий звук, мог услышать дыхание воробья за полкилометра, но я, как ни прислушивался, ничего не слышал. Он поднял палец и склонил голову набок. Потом услышал и я. С удивлением посмотрел на Малыша, он опередил меня на несколько секунд и должен был понять, что это за звук. Он понял.

— Эти обормоты роют там туннель…

Малыш связал вместе три гранаты и пополз к гребню холма. Через несколько секунд раздался оглушительный взрыв. Малыш вернулся бегом и махнул мне рукой, приглашая следовать за ним.

— Сматываемся!

Второго приглашения не потребовалось. Я пулей бросился за ним. Мы нагнали роту, устало тащившуюся по снегу вдоль замерзшей речушки. Когда мы приблизились к ней, противник открыл огонь, и шальной снаряд разорвался прямо перед нами. Солдата с раненой рукой подбросило высоко в воздух. Взлетел он с ужасным криком, но упал на землю уже мертвым. Малыша и меня с головы до ног забрызгало кровью.

Мы пустились бегом. Бежать по снегу было трудно, сапоги застревали в нем и тянули вниз, но мы бежали километр за километром, пока не выбились из сил, и люди во главе колонны изнеможенно повалились, держась за бока; дыхание их выходило паром в холодный воздух.

Вдали на бескрайней равнине послышались выстрелы.

— Это Иван наводит порядок, — сказал Порта. — Я где угодно узнаю звук нагана.

Мы отдохнули десять минут и двинулись дальше. Шли всю ночь. Кое-кто падал, мы оставляли их лежать в снегу серыми грудами. К утру они будут мертвы. Несколько человек из головы колонны уже были при последнем издыхании, когда мы проходили мимо них.

— Победоносная Шестая армия отступает, — сухо произнес Легионер. — До чего же героическое зрелище…

Я поглядел вперед на плетущуюся колонну; оглянулся на тащившихся позади. Сутулые, с посеревшими лицами, больные, оголодавшие, изувеченные. Оставалось от силы триста человек, и многие их них не доживут до утра.

— Говорят, — сказал Порта, увидев мое лицо, — что замерзать до смерти вполне приятно.

— Те, кто говорит, разумеется, уже испытали это? — сказал я.

Порта пожал плечами.

— Мне все равно, что смерть от мороза, что пуля в затылок.

— Или распятие на дверной коробке, — сказал Легионер.

— Или кастрация, — добавил Грегор. — Русские делают это кузнечными клещами.

— Это еще что, — оживленно заговорил Малыш. — Я встречал парня, которого…

— Заткнись! — рявкнул Старик.

Малыш обиженно посмотрел на него.

— Я только хотел рассказать, что они делают, если попадешь к ним в лапы…

Уже старый солдат в двадцать лет, я прекрасно знал, что они могут сделать. В рассказах Малыша не нуждался. Слышал истории о кастрации и распятии. Вот почему я шел через ночь с автоматом на плече и двумя гранатами на поясе.

— Собственно говоря, — сказал Легионер, — хоть они могут и кастрировать, и вгонять в руки и ступни громадные грязные гвозди, я не верю, что с преступниками вроде нас они обращаются так же зверски, как со своими ПН[92].

— С ПН все обращаются, как с дерьмом, — сказал Порта. — И наши, и русские. Что бы ни носили они, треклятую свастику или красную звезду, их все ненавидят.

— Потому что у нацистов и коммунистов одинаковый склад ума, — объяснил Старик. — Они одного поля ягода. Если наци клеймят кого-то политически неблагонадежным, комми делают то же самое, и наоборот.