"Раньше смерти не помрем!" Танкист, диверсант, смертник - Александр Лысев

— Отпустите нас! — раздались отчаянные крики.

Борт подъехавшего грузовика откинулся, и Земцов увидел изготовившийся пулеметный расчет.

— Ведь вас же отпустили из тюряг в семнадцатом году! — истошно и отчетливо заорал кто-то. — А надо было к стенке, тварей!

Земцов не услышал поданной команды — пулемет заработал гулко и лихорадочно. Толпа хлынула к закрытым воротам. Перекрывая скороговорку «Максима», раздался свист падающего снаряда. Взрывом с той стороны сорвало тюремные ворота. Оставляя за собой на земле убитых и раненых, людской поток хлынул на улицу, попадая под разрывы немецких снарядов. Фигуры в синих фуражках с малиновыми околышами поспешно покидали двор через распахнутую решетку на противоположном конце.

В тюремном коридоре торопливо отпирались камеры. Сквозь толстые стены с одинаковыми интервалами доносился дробный стук — после того как металлическая дверь приоткрывалась, обитателей камер поливали огнем из автоматов. Земцов не мог знать, что минуту назад в нескольких камерах от него был расстрелян Борис Холодовский. Как не мог знать, что черная «эмка», в которую сел майор госбезопасности Алексей Бродов, уже рванула от здания тюрьмы, взяв направление на восток. Земцов напрягся всем телом, ожидая, когда растворится его металлическая дверь…

Авиабомба ударила в тюремный блок, обрушив часть коридора. Взрывной волной выбило несколько дверей. Земцов потерял сознание, а когда очнулся, то обнаружил себя лежащим на груде обломков там, где раньше был коридор. В его сводчатом кирпичном потолке зияла дыра, сквозь которую выглядывала полоска синего неба. Земцов пошевелился, стряхнул с себя осыпавшуюся штукатурку. Рядом застыли несколько изувеченных и расплющенных тел в форме с красно-малиновыми петлицами. Прежде чем осознать происходящее до конца, рука Земцова потянулась к валяющемуся поверх битого кирпича автомату…

Осенью сорок первого года Земцов вернулся в часть, где он служил, и получил отпуск. Не теряя ни минуты, он направился в Гатчину, уже занятую к тому времени немцами. Федот Коломейцев все так же жил на Багговутовской и продолжал работать сцепщиком. Верный себе, Земцов обставил их встречу так, чтобы она выглядела случайностью. От станции Татьянино они шли вдвоем к городскому кладбищу. Осеннее солнышко ласково пригревало. Земцов молча грыз пожелтевшую травинку, слушая бывшего фельдфебеля.

— Она вернулась совсем больной, — негромко говорил Коломейцев. — Вообще удивительно, что живая. Это Ольга Александровна сама так про себя говорила. Заходила к нам часто. Месяца три всего здесь прожила по возвращении. Умерла утром — жена моя нашла. И война в тот же день началась…

На кладбище было тихо.

— Я уж тут сколотил как мог… — Коломейцев поправил на недавней могиле резной восьмиконечный православный крест и отошел в сторону.

На деревянной табличке химическим карандашом была выведена дата смерти:

«22. VI.1941».

Земцов отчетливо вспомнил, как Ольга приснилась ему именно в ту ночь — в платье сестры милосердия, с косынкой в руке, с алой полосой на лбу… И еще Земцову подумалось: предлагая ему тихое семейное счастье, Бродов не мог не знать, что Ольги уже не было в живых.

Вдвоем с Коломейцевым они зашли в гатчинский Покровский собор. Заказали панихиду. Земцов долго стоял в храме, читая молитвы и смотря, как потрескивают оплывающие свечи.

Той же осенью его разыскало письмо от Сережи. Письмо было из Белграда, где сын учился перед войной. Сергей писал о формировании русского подразделения, целью которого стояло продолжение белой борьбы и куда в массовом порядке вступали белые эмигранты и их дети. Наведя справки, Земцов подал рапорт об отчислении из части, где он служил. Рапорт был удовлетворен. Вскоре он тоже оказался в Белграде. Там отец и сын Земцовы вступили в Русский корпус на Балканах.