Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

Все глянули и увидели, как к ним медленно приближается черный ГАЗ-М1, в лобовом стекле которого отчетливо видны краповые околыши и васильковые тульи.

— Черный ворон, что ж ты вьешься... — пробормотал Фалалеев.

— Жди меня, и я вернусь, — горько усмехнулся Туполев. — Ну, братцы, хорошо нам тут было!.. — Он посмотрел на Кунца. — Как вы говорите? Ваша деятельность слишком засекречена? Теперь все понятно.

— Что вам понятно? — спросил тот.

Воронок остановился прямо перед четырьмя отдыхающими, из него вышли двое сотрудников НКВД, вскинули руки к козырьку, передний, с двумя ромбами в петлицах шинели, показал удостоверение:

— Старший майор государственной безопасности Малинин.

— За мной? — малодушно спросил Туполев.

— Гражданин Кунц, вы арестованы, прошу проследовать в машину, — обратился Малинин к засекреченному.

— Я? — еще более малодушно квакнул бедняга. — Здесь какое-то недора...

Тут другой, с двумя шпалами в петлице, решительно шагнул к нему, схватил за предплечье и рванул на себя, отработанными движениями запихнул на заднее сиденье.

— Товарищи! — только и успел выкрикнуть несчастный.

— Граждане отдыхающие, приношу свои извинения, — отдал честь Малинин. — Желаю хорошего выздоровления.

Краповые околыши и васильковые тульи вновь спрятались в автомобиле, который стал медленно пятиться назад, на перекрестке развернулся и укатил прочь, как нечто из потустороннего мира.

— Я был уверен, что этот воронок за мной, — опустошенно произнес Туполев.

— Да и я много чего наговорил, — вздохнул Драчёв.

— И я, — усмехнулся Фалалеев.

— А забрали-то этого, — сказал Павел Иванович. — Нехорошо, однако, что мы его подозревали!

— Не факт! — встрепенулся Андрей Николаевич. — Они вполне могли своего забрать, чтобы у нас не оставалось против него подозрений. А на Лубяночке он уж так про нас все живописует, посильнее Достоевского.

— Думаете? — с сомнением спросил Федор Яковлевич.

— Полагаю, — ответил авиаконструктор. — Эх, братцы-архангелы, у меня до сих пор поджилки трясутся. Как увидел Марусю, так и затряслись.

— Марусю? — удивился интендант.

— Марусю, Марусю, — усмехнулся Туполев. — Это мы ихние вегикулы черными воронками называем, а сами господа костоправы их ласково именуют Машами.

— У меня жена Мария! — возмутился Драчёв. — И я ласково ее зову Марусей. Безобразие! Однако я до сих пор не могу поверить, что арестовали Станислава Юрьевича, а не кого-то из нас.

— Или всех троих гроздью, — хмыкнул Фалалеев.

— Еще успеется, — фыркнул Туполев.

— Типун вам на язык, — пригрозил Драчёв. — И к тому же, если бы за ним просто приехали, а не арестовывать, вряд ли бы прибыл целый старший майор безопасности. Маруся... Придумают же, черти!

— Темная лошадка этот Станислав Юрьевич, — помрачнел Фалалеев. — И есть в нем что-то очень противное.

— А я уверен, что он сволочь и провокатор, — припечатал Туполев.

Глава двадцать первая

Главный интендант РККА

В предпоследний вечер перед возвращением в Москву стало совсем невыносимо. Самочувствие прекрасное, давление почти в норме — сто сорок на девяносто, надоели эти бассейны, пиявки, процедуры, прогулки, разговоры. А главное, стыдно: в ста километрах на западе гремят бои, гибнут сотни людей ежедневно, а ты сидишь тут, развлекаешься. Вроде как бы и не виноват, а чувствуешь, что виноват.

Еще этот странный и неожиданный арест человека, которого они все втроем дружно возненавидели, считали провокатором. А кто он на самом деле, так и неясно осталось. То ли жалеть его, то ли не жалеть, то ли помнить, то ли забыть. Уж очень он как-то умело выводил всех на разговоры, за которые спокойно можно арестовывать, будто гипнотизировал, и все весьма неосмотрительно откровенничали. И как еще его арест отзовется на их судьбах?..

В последнюю ночь не спалось. То и дело посматривал на фотокарточку из уже далекого 1929 года — жена, девочки...

Тот год начинался с небывалых морозов. Доходило до минус сорока четырех, и лишь приезжие из Якутии имели право снисходительно реагировать на жалобы новосибирцев. При такой температуре город окутывали густые туманы, десять шагов отойдешь от человека, и его уже не видно. Сплошное развлечение! И когда в Новосибирск с инспекцией прибыл помощник главкома РККА по кавалерии легендарный командарм Будённый, он с шутливой укоризной проскрипел:

— Ну и прием вы мне тут устроили! Все недостатки свои затуманили? Ничего, Будённый все и в тумане увидит.

Среди тех, кто сопровождал всенародного любимца во время его инспекции, находился конечно же и начальник снабжения СибВО Павел Драчёв. Показывал обустройство казарм, обеспечение лошадей и кавалеристов всем необходимым обмундированием и упряжью, отчитывался о провианте и кормах. Особенно отметил полную укомплектованность военнослужащих буденовками.

Идею таких шлемов, изначально названных богатырками, подкинул художник Борис Кустодиев, а разработал эскиз другой художник — Михаил Езучевский, по образцу ерихонки — русского старинного шлема. Он же нарисовал эскизы гимнастерок и шинелей с разговорами, по подобию стрелецких кафтанов. Слово «богатырка» сменило другое — «фрунзевка», а потом «фрунзевку» оттеснила «буденовка».

— Извольте видеть, — показывал Драчёв буденовки на складе, — суконная красная звезда, отмененная три года назад, нами полностью на всех шлемах восстановлена в соответствии с приказом от третьего сентября позапрошлого года.

— Ты что, даты приказов помнишь? — удивился легендарный командарм.

— Служба такая, — пожал плечами интендант. — Приходится все запоминать. А запоминание развивает умственную деятельность.

— Тебе сколько лет? — поинтересовался Семен Михайлович.

— Через двадцать дней тридцать два стукнет, — ответил Драчёв.

— В Гражданской воевал?

— Прошел весь боевой путь тридцатой стрелковой дивизии от Кунгура до Иркутска.

— Орденов сколько?

— Никаких наград пока не имею, товарищ командарм. — И Павел Иванович смутился.

— Хо-го! — гоготнул Будённый и сверкнул двумя орденами Красного Знамени. — Я в твои годы на Германской уже два полных Георгиевских банта отхватил. Эх, умственный деятель... Знаешь, что за банты такие?

— Разумеется, товарищ командарм, четыре солдатских Георгиевских креста это и есть бант, — браво ответил Драчёв, но в душу к нему заглянуло сомнение: насколько помнится, Будённый родился в области Войска Донского в 1883-м, тридцать один год ему исполнился в 1914 году, а стало быть, не мог он так сразу два банта отхватить. Хотя, кажется, он еще в Русско-японской участвовал... Но и там он не мог два банта. Врет и не краснеет! Вот такими брехунами донских казаков и