В сердце войны - Александр Николаевич Карпов

Седой доктор посмотрел на нее из-под очков, потом перевел взгляд на мальчика.

– Отчего же нельзя, –  ответил он, –  очень даже можно. Только все теперь будет зависеть от его желания и старания.

Фельдшер от волнения быстро завертела головой, перемещая взгляд то на Витю, то на доктора.

– Песни пусть поет. –  Дал неожиданный совет военврач. –  У вас в батальоне самодеятельность есть?

– Нет, –  смущенно ответила и пожала плечами женщина и тут же попыталась оправдаться: – Но мы поем, девушки у нас поют иногда.

– Вот и он пусть поет! – мужчина посмотрел на Витю, как бы пытаясь вернуть его к жизни, вызвать желание избавиться от недуга. –  С вашими девушками и поет. Тянет нараспев. А еще лучше, если частушки будет петь.

– Мы знаем частушки! – заулыбалась сквозь слезы женщина. –  И самодеятельность организуем. Я с комбатом поговорю насчет этого. Он поймет.

После разговора с доктором они шли по коридорам только что едва восстановленного здания, в котором был размещен военный госпиталь. Кругом сновали медицинские сестры и санитары. Кого-то несли на носилках. Кто-то сам передвигался, опираясь на сделанные из подручного материала костыли. Кого-то с наглухо забинтованным лицом вели под руки. В воздухе пахло стираными бинтами, спиртом. Царил удушливый запах гниения, немытых тел, грязного белья. Из-за дверей одного из помещений кто-то неистово орал. Фельдшер, что вела под руку совсем отчаявшегося и сникшего мальчика, едва успев заметить на двери сделанную мелом надпись «Операционная», сразу же закрыла Вите своими ладонями уши и ускорила шаг, чтобы быстрее миновать крайне неприятное место.

Ребенку было уже все равно. Он покорно шел рядом с ней, не обращая ни на кого и ни на что внимания. Он молча повиновался ведомой его женщине и уже ни о чем не думал, полностью потерявшись в собственных мыслях об утраченной мечте, последняя надежда на исполнение которой покинула его по приговору главного врача госпиталя. Он расплакался уже в кузове «полуторки», специально для него выделенной в этот день командиром батальона. Навалившиеся переживания и дикое напряжение последних дней, когда он по-детски надеялся на утешение взрослых, подкрепленное словами о том, что все пройдет. Но ничего не проходило. Перестала лишь болеть голова. А заикание по-прежнему не давало покоя.

Сидевший в кузове Абзал все понял, как только увидел идущих к машине Витю и фельдшера батальона. Вид бледного маленького друга подсказал ему результат обследования. Казах поморщился, усадил ребенка рядом с собой и не стал ему мешать выплакаться. Лишь спустя несколько минут, когда машина покинула пределы населенного пункта, куда они приезжали в госпиталь за справкой для Суворовского училища, Абзал позволил себе начать утешать товарища. Он затянулся махорочным дымом и печальным взглядом посмотрел на мальчика, лежащего с заплаканным и опухшим лицом. Солдат старался подобрать для него нужные слова, прекрасно понимая, что может усугубить и без того крайне неприятную ситуацию. Нанести еще одну рану душе ребенка и друга он не мог себе позволить, а потому сказал так, как может сделать только очень близкий и преданный человек:

– А знаешь, Витя, –  он посмотрел на мальчика искоса, –  я даже рад, что ты с нами остаешься.

Витя в ответ перестал всхлипывать, явно не ожидая такого отношения к себе.

– И все рады будут. Точно тебе говорю, –  Абзал начал медленно отводить в сторону лицо, уже заметив небольшое просветление в глазах ребенка.

Именно это ему и надо было сейчас увидеть в мальчике. Немного оживившийся взгляд сказал ему о многом. Он понял, что попал в точку, в которую и нужно было бить. И он продолжил:

– И отец рад будет, и ребята, и комбат, и учительница твоя, и все девочки из взвода связисток, –  он говорил это так, как будто не убеждал сейчас Витю, а всего лишь рассуждал вслух.

Слова казаха приятно удивили мальчика.

– А заикание твое вылечить можно! – словно мудрый старец Абзал снова нашел нужные и своевременные слова для друга, отчего Витя подполз к нему поближе и положил голову к нему на колено.

Казах стал гладить его по волосам своей шершавой сухой ладонью, продолжая утешать рассказом о случаях счастливого избавления людей от заикания, свидетелем чему он был сам, а потому говорил убедительно. Слова Абзала, словно бальзам, действовали на душу десятилетнего мальчика, которого судьба в очередной раз ударила, но так и не смогла сломить, так как рядом в нужное время оказалось плечо друга и боевого товарища. Через несколько минут Витя уже и сам уверовал в то, что ничего не потеряет, если останется в ставшей привычной для него обстановке. Он вновь станет выполнять поручения командиров и будет продолжать жить жизнью обожаемого и любимого всеми бойцами воспитанника батальона.

Успокаиваясь и приходя в себя, он не заметил, как «полуторка» прибыла в расположение части и уже почти подъехала к зданию, где расположился штаб. Абзал похлопал его по плечу, предупреждая о закончившейся поездке. Они оба встали в кузове машины, собираясь покинуть его, как вдруг заметили вокруг царившее оживление – несколько десятков солдат суетились вокруг, не обращая никакого внимания на возвращение товарищей. Все внимание присутствующих было сосредоточено на чем-то происходящем, но еще не видимом и не понятном Вите и казаху. Лишь подойдя к борту машины, мальчик поднял голову, реагируя на внезапно поднявшийся шум среди солдат. Перед его глазами открылась картина, которую он никак не ожидал увидеть и никак не мог себе представить.

В сопровождении двух автоматчиков, особиста батальона и майора Токмакова из здания штаба выводили Михаила Дронова – лучшего друга Вити. От увиденного у мальчика открылся рот, он застыл в недоумении и стал провожать процессию взглядом от порога до борта по соседству стоящего грузового автомобиля. Над площадью стих шум. Бойцы молча смотрели на своего товарища, конвойных из комендантского взвода и идущих за ними офицеров. Взгляды солдат постепенно перемещались и сосредотачивались на комбате, пытавшемся что-то вполголоса сказать особисту. Тот молча слушал, ничего не отвечал и продолжал медленно следовать за процессией, почти опустив голову и озираясь по сторонам из-под козырька надвинутой на лоб почти до бровей фуражки.

Опомнившись, Витя спрыгнул на землю и подбежал к Михаилу, который лишь смог окинуть его пустым взглядом и сразу же отвел в сторону глаза. Рука бойца комендантского взвода отодвинула мальчика от арестанта, который медленно и покорно поднялся в кузов приготовленной для него машины под взглядами товарищей и своего маленького друга. На Дронове не было привычного ремня с вечно подвешенной солдатской флягой и трофейным немецким ножом, добытым еще в то время, когда он воевал в пехоте. Он сел на застеленный соломой дощатый пол кузова машины,