Блокада - Анатолий Андреевич Даров

моего безумия, – несколько шагов. Она. Вот ее – такое сновидческое – лицо, наплывом, крупным планом, как на экране. Как хорошо, что я могу все это говорить: это поможет мне не сойти с ума. Но почему же мне хочется убежать? Зачем – убежать? Я лучше пойду в сторону… Почему мне хочется бежать – вы спрашиваете, господа присяжные заседатели? А почему она такая сытая, красивая, а я – тень? И я, изголодавшаяся тень, люблю ее, и о ней, даже втайне от себя, – мечтал, и никогда не домечтывал до конца, до встречи? Теперь я понял, почему не искал ее: обиженная гордость тормозила сердце, или сердце повернулось вспять на сколько-то градусов. Любовь – это поворот сердца на все 360 градусов. Слабые сердца спешат и останавливаются на половине шкалы Любви… А я, кажется, и не спешил, полулюбимая… Нет! Я буду любить целиком! «Разберусь как-нибудь потом», – написала ты в той роковой записке. «Ну, как, разобралась?» – спросить бы тебя сейчас. Я же понял: только та любовь сильна, что проходит через другие любви, и оттого расцветает еще пышней – как бухарский ковер, когда его топчут на празднествах… О чем стучишь ты, о чем звенишь, сердце-колокольчик? Знаю: все о том же – о чистой любви. Но я не достоин такой любви, и поэтому сойду с ее пути. Слышишь, ты – белое, чистое привиденьице (хорошо, что средь бела дня), я не заслужил этой встречи…

Тоня взглянула на Театральную площадь, на примелькавшиеся развалины. И увидела – его. Это был тот самый сумасшедший, что на ее глазах растоптал шоколадного медвежонка. И это был Митя. Она узнала его так же точно и сразу, как узнают родных и близких в ночной тьме. Темен он был и страшен, но все же – это был он!

Их взгляды встретились на каком-то расстоянии, отмеренном снежинками и секундами, между ними и трупами, где метель вихрила крупно-искристый, как соль, снег. Он задрожал, «как антенна», – вспоминал потом. Слеза скатилась по щеке – не от ветра ли? – и зацепилась за подбородок: примерзла бородавкой.

«Никакой сентиментальности, – сказал себе. – Если я заплачу, у меня вырастет бородка-сосулька… Тираны мира! Вас просят немножко потрепетать – при виде этой встречи…»

Они шли друг к другу, глаза в глаза. Он видел ее первые неуверенные шаги – к нему, она – его заплетающиеся ноги. Будто повторялись робкие шаги «утра любви», первых встреч.

Она широко открыла рот, словно задыхалась, или хотела крикнуть. Но он услышал только шепот:

– Митя, ты?

– Нет, это совсем не я, – прохрипел он, – тень моя, тень… на плетень.

И сколько раз ругал себя потом за эти неожиданные, как и сама встреча, слова. Но сказаны они были – будто сами собой, а Тоню они окончательно убедили в том, что перед нею – он. Он – и его снова синие, как в последний день мира, да еще с черными трещинами – губы. Только на этот раз…

– Целуй – не целуй, все равно не отойдут, – огорчалась она. – Скорее ты отойдешь, как любит говорить моя любимая помощница-старушка, имея в виду тот свет. Но я этого не допущу… Саша Ивлев называл ее «ероиней», и был прав.

… Они долго сидели в теплой «дежурке» – теплой, уютной. Все было рассказано друг другу, или почти все.

Он в своих рассказах «базировался» на «общежитку», а в истории с людоедами «сам спустил себя по лестнице», и никого не убивал: такой врать о подвигах нельзя. У Тони сквозь радость и горечь («Боже, какой же ты страшный, какой же… как все…», повторяла она), да, и сквозь горечь встречи проступал суровый рубец в переносице, среди спрятавшихся на зиму веснушек – «симпатий!», а в глазах «зеленоватости озерной» – озерная же светилась печаль. И ничего прежнего, озорного!

– Я очень виноват перед тобой, – признался он, – перед нашей любовью. Ведь я только теперь понял, что… – но она не дала ему договорить:

– Замолчи, дистрофик несчастный. Знаю. Обижаюсь: мог бы сто раз написать генералу, спросить обо мне. Ведь он теперь такой знаменитый. Милый, добрый генераша – так его там некоторые выдры-пишмаши называют, – как он теперь, наверное, волнуется за меня! Но это все пустяки. Я тебя сейчас постригу, потом вымоешь себе голову – я согрею воды, только немного, потом – суп. А хочешь конфету? Вот жаль, что мы не встретились, когда я с фронта приехала. Сколько у меня шоколаду было и сухарей!.. А не странно ли, что ты несколько раз смотрел на меня в церкви – и не узнал?

– Я не узнал тебя, но глаза мои сами собой тянулись к тебе, словно они жили отдельно от меня, но с тобой.

– Вот как, а сам ты не тянулся ко мне, не думал обо мне?.

– Я просто не думал, что ты здесь. Мы уже говорили об этом.

– Прости меня. Я глупая эгоистка. Я забыла, что ты уже пол год а голодаешь. Прости, мой милый дистрофик, а то я опять буду плакать. Ты не думай, что я такая же дура, как была до войны. Я много читала. Много думала. Бывали дни, наполненные сотнями и тысячами смертей. Тогда я читала стихи любимой поэтессы и думала о тебе:

Я не знаю, ты жив или умер, —

На земле тебя можно искать

Или только в вечерней думе

По усопшем светло горевать.

Или вот:

И в мертвом городе, под беспощадным небом,

Скитаясь наугад за кровом и за хлебом…

И самое главное:

А теперь пора такая, —

Страшный год и страшный город.

Как же можно разлучиться

Мне с тобой, тебе со мной.

Ты не устал еще? Но не бойся, хоть я и много знаю наизусть, ничего больше подходящего не припомню. Теперь я пойду в палаты, а ты поспи.

Заглянул старичек-терапевт.

– По поводу речи Попкова или Попугаева, – сказал он, не обращая внимания на Дмитрия, – не знаю. Что вы думаете?

Я думаю, что опять врут. Эх, был бы жив Киров, – разве он допустил бы до такого неслыханного в истории мира кошмара? Был бы Ленин… Был бы царь… Ничего бы этого не было.

…Решили: Тоня придет к Дмитрию в общежитие через два дня (встретиться раньше – он сам ее отговорил, не надеясь, что в коммуне все по-прежнему), – и тогда… Что будет тогда, они