Первая командировка - Василий Ардаматский

Осипов чуть приподнял брови:

— Полезное знакомство и для коммерсанта.

— Он хороший парень.

— А почему вы решили, что я думаю, будто там работают плохие парни?

— Мы познакомились с ним еще в прошлом году, ехали в одном поезде сюда из Германии, в пути и подружились. И в конце концов, это он подарил мне поездку в Берлин. — Самарин сказал это, чтобы уже сейчас прояснить для Осипова всю ситуацию.

— Как это — «подарил»?

— Он получил отпуск на пять дней и пригласил меня поехать с ним.

Вернулся Килингер с почти пустой бутылкой водки:

— Прошу прощения, на две рюмки не хватит. Оказывается, над этой бутылкой поработал мой ординарец.

— Зачем вы терпите у себя пьяницу? — рассерженно спросил Осипов. Почему-то он раздраженно воспринимал все. Почему?..

В это время с подносом, на котором стояли бутылка «Кьянти» и бокалы, вошел ординарец. Осипов выждал, пока он поставил поднос на стол, и спросил у него:

— Парень, ты что хозяйничаешь в запасах доктора? Захотел на фронт?

Ординарец вытянулся, выпученно смотрел на Осипова.

— У тебя что, плохо со слухом? На фронте будешь получать водку каждый день.

— Ну зачем вы так? — вмешался Килингер. — Он больше не будет, он дал мне слово.

— Нет, доктор! — повел головой Осипов. — Хамов надо учить. Пристроился здесь в теплом местечке — и ноги на стол. Кто тебя сюда устроил?

— Я... направлен из группы комендатуры, — трясущимися губами еле слышно произнес ординарец.

— И ты решил, что в этом окопе воевать лучше, попивая чужую водку?

Ординарец молчал, на его лице проступили крупные капли пота.

— Ты, я вижу, не только хам, но и трус. Убирайся отсюда, тобой займутся.

Ординарец, пятясь, вышел из комнаты.

— Ну зачем вы так? — огорченно повторил Килингер. — Он объяснил мне, у него был день рождения, он угостил товарищей.

— Нет, доктор! — энергично возразил Осипов. — Он солдат и не может быть освобожден от элементарной дисциплины только потому, что ему посчастливилось попасть к вам. Я уже давно заметил, что он ходит тут, как дохлая муха, ремень спущен на ляжки, а у вашего подъезда в гололед можно было шею сломать. — Осипов повернулся к Самарину: — Разве я не прав?

— Мне его жалко, — тихо ответил Самарин.

— Вам следует жалеть Германию, а не этого бездельника! — злобно произнес Осипов, и на лице у него выступили красные пятна. — Думая о моей непохожести на русского, вы, вероятно, постеснялись сказать об извечной славянской разболтанности, неопрятности в характере и тому подобное. В ответ я могу сказать вам: если немцы сейчас воюют плохо, то только потому, что немец великолепный солдат на короткой дистанции. А когда длительные трудности, этот солдат подчиняется весьма опасным комплексам. Один из них — потеря чувства дисциплины. И такой образец сейчас был перед нами.

Самарин помолчал немного и сказал жестко:

— Все-таки мне, штатскому человеку, думается, что от этого ординарца до... плохой войны — дистанция невообразимого размера. В юридической науке, если помните, такое называется соразмерность вины и наказания.

Осипов молчал, посматривая исподлобья то на Самарина, то на доктора. Губы его шевельнулись в улыбке.

— Насчет соразмерности я, конечно, перехватил, — сказал он уже совсем спокойно и добавил: — Но сам я раб дисциплины. Сознательный раб. И когда я вижу подобное, буквально теряю равновесие.

— Признаться, вы меня прямо напугали, — без улыбки сказал Самарин.

— И от страха вы преподали мне урок оптимизма! — рассмеялся Осипов. — Но давайте все-таки выпьем, что оставил нам бравый ординарец.

— Я не пью, — сказал Самарин и, увидев, как раздраженно глянул на него Осипов, добавил: — Мне нельзя, сердце.

— Немножечко «Кьянти» можно, я разрешаю, — снова засуетился Килингер, который все это время, испуганный и подавленный, сидел у стола. Он налил Осипову водки, себе и Самарину вина и поднял бокал: — Знаете, за что мне хочется выпить? За оптимизм, да-да, за оптимизм! — Он и Самарин сделали по глотку вина.

Самарин сморщился:

— Действительно, кислятина.

— В этом я разбираюсь, — обронил Осипов и единым глотком выпил водку. И снова рассмеялся: — Любовь к водке — вот истинная черта русских, и теперь вы уже в составе моей крови не сомневаетесь.

Самарин помолчал, шутки его не принял. И снова заметил недобрый взгляд Осипова.

Нет-нет, он явно тревожился по поводу высказанных им откровений о войне и о немцах!

— Но вы так и не рассказали нам о Берлине, — с искусственной непринужденностью заговорил Килингер.

— Как-нибудь в другой раз... нет настроения, — сказал Самарин, и снова Осипов метнул на него настороженный взгляд. — К тому же мне надо идти, дела. — Самарин встал и обратился к Килингеру: — А те итальянские картинки, от которых вы отказались, пошли по хорошей цене. Сейчас иду как раз по этому делу. До свидания, доктор.

— Спасибо вам за доставку книг, за все. — Килингер обернулся к Осипову: — Извините, я провожу Рауха.

— Я тоже ухожу. — Осипов встал.

Пока одевались в передней, Самарин думал о том, что Осипов настолько встревожен, что уходит только для того, чтобы иметь возможность наедине проанализировать происшедшее.

Самарин хотел выйти на улицу Гитлера, а Осипов предложил пойти по параллельной — более тихой и безлюдной. Некоторое время они шли молча, и вдруг Осипов спросил:

— Как вы проводите свободное время?

— В тоске.

— Я от тоски прячусь за книги. Но у вас же есть приятель в гестапо, а эти парни умеют веселиться.

— Я для такого веселья не приспособлен, — сказал Самарин, с удовлетворением отмечая, что Осипов не забыл о его приятеле и, очевидно, именно это усиливает его тревогу.

— Удивительно приятный этот доктор Килингер. Бывая у него, я вспоминаю свой отчий дом. Он еще и похож на моего отца, характером похож... — сказал Самарин.

— И он так далек и так чужд войне, что, бывая у него, я чувствую, как размягчается моя душа, — сказал Осипов.

— Что-то я этого не заметил. Набросились на этого несчастного ординарца. Вы что, серьезно отправите его на фронт?

— Черт с ним, пусть отсиживается! — Осипов рассмеялся. — Но после этого он хоть ремень станет затягивать. — И снова серьезно: — Но я действительно раб дисциплины.

— И этого я не заметил, — обронил Самарин. — Вы так раскричались, что доктор прямо перепугался.

— Неужели я кричал? — покачал головой Осипов. — Подумает еще, что я должен лечить у него не легкие, а нервы. Но я заметил, что и вы тоже были фраппированы моим взрывом.