Сказки старые, да на новый лад - Виктор Моисеевич Важдаев

Только кликнуть успел, а уж слышит издалека блеют:

— Ма-а-атушка! Ма-а-аменька!..

Видит: вскачь, что было сил, несутся к нему с разных сторон козлы — венгерские, финские и румынские.

Видят они Волка клыкастого, когтистого, шерстистого, да притворяются (такого он на них страха нагнал!):

— Мх-а-атушка! Ма-а-аменька! — кричат.

Волк их жрет, а они от страха трясутся и, как Волк приказал, улыбаются, стесняются, что больно тощие, костлявые. На зубах у Волка хрустят, а приговаривают:

— Ма-а-атушка! Ма-а-менька! Кормилица! Поилица!..

Нажрался Волк, совсем обнаглел.

«Кой чорт, — думает, — тонким голосом, нежным петь! Пусть-ка попробуют дверей не открыть!»

Пошел Волк на восток.

Подошел к земле русской, советской, да как гаркнет, не тонким, а своим — хриплым, жадным, мерзким голосом:

— Эй вы, мать пришла!

— Мать? — спросили из дома.

— Мать, мать! — прохрипел Волк и бросился в двери.

Но тут они сами раскрылись, и на крыльцо вышли не козлятки, а здоровенный детина с дубиной в руках.

— Мать, так мать! — сказал он, размахнулся, да ка-ак треснет Волка по черепу:

— Получай благословение!

У Волка аж искры из глаз посыпались. Треск такой раздался, что по всему миру слышно стало: кто из козлят еще живой был, в волчьем плену томился, — проснулись, подскочили, обрадовались:

— Никак Волк на Человека напоролся!

Кинулся Волк детине на шею, да тот в сторону подался, и промахнулся Волк.

А детина замахнулся дубиной, еще раз Волка по черепу саданул:

— Это тебе за мать, а это за ребятушек, за козлятушек.

А из дверей, глядь, другие ребята идут, на бой выходят, — один к одному, молодые, здоровые, смекалистые. Дубины у них железные, кулаки увесистые.

И сейчас с лютым Волком бьются, — вы головы подымите, уши откройте, послушайте — аж на всю землю хруст разносится.

А вы читать читайте, да на ус мотайте, время не теряйте — один за троих, трое за девятерых, каждый за всех поспевайте, работайте: штыком и пушкой, молотом и плугом, каждым словом и делом своим — в труде и в бою — бейте фашистскую гадину!

Мальчик-с-пальчик

Жили себе старик со старухой. Вдруг ворвались в их родное село фашисты — и ну грабить, разорять, людей убивать. Из пушки стреляют, из ружей бьют, ножами пыряют, голосами не нашими, а звериными кричат, рычат.

— Будь они прокляты! — говорит дед. — Что нам с тобой теперь, старуха, делать?

— Худо пришло, старик! — отвечает старуха. — Некому заступиться, некому нас уберечь. Все сыны — на службу ушли.

И ну по пальцам считать:

— Большой — летчик, другой — танкист, средний — артиллерист, четвертый пехотинец, а пятый…

Досказать не успела, пяти пальцев не сосчитала — влетели фашисты в избу:

— Подавайте красноармейцев!

И на старика лезут, за бороду хватают.

А старик осерчал — все одно помирать! — так нате же вам: в рыло офицерское пятерню сует, пальцы по-одному выпрямляет, кричит:

— Большой летчик, другой танкист, средний артиллерист, четвертый пехотинец, а энтот — мизинчик!

— Мьезинчик?! — взревел офицер, взмахнул саблей и отрубил старику палец.

Заплакала старуха, подняла с полу пальчик, в тряпочку завернула, за печь унесла, положила.

А офицер не унимается, по избе бегает — плащом шуршит, сапогами скрипит, багровеет, ярится:

— Где, где, — кричит, — красноармейцы?

Молчит старик. Молчит старуха.

Погрознел офицер, насупился:

— Даю вам сроку тридцать три минуты и тридцать три секунды! А потом я вас замучаю, убью — потихонечку, помаленечку, осторожненько!

На часы глянул, «Морген фри — нос утри», — сказал, каблуками щелкнул и ушел, а за ним и солдаты.

Опечалился старик, заплакала старуха:

— Некому нас защитить, оберечь, от лиха проклятого, фашистского спасти…

Вдруг кто-то из-за печки человеческим голосом и говорит:

— Матушка! Сними меня отсюда.

Испугалась старуха, задрожала.

— Ты кто таков?

— Я — твой сынок, народился из батюшкиного мизинчика.

Старуха со стариком его с печи сняли, смотрят — мальчик крохотной-крохотной, еле от земли видно! И назвали его — Мальчик-с-пальчик.

— Ну, вот и хорошо, — сказал он. — Теперь надо вас из фашистского плена вызволять.

Старуха снова заплакала:

— Батюшки, батюшки! Да куда же ты такой махонький. Было горе одно, а еще прибавилось: бедовало нас двое, а теперь втроем бедовать придется!

— Не плачь, матушка, — сказал Мальчик-с-пальчик. — Не время плакать теперь, я хоть маленький, да удаленький. Ты вот слушай: как войдут немцы в избу, молчите, —