Ангел Рейха - Анита Мейсон

Я хотела убить Ганса. И до сих пор удивляюсь, что не убила. Когда я наконец пришла в себя, я сидела верхом на поверженном враге и молотила его кулаком по уху.

– Сдаюсь, – проговорил он, еле шевельнув губами. Он шевелил губами с трудом, я видела.

Я неохотно слезла с него. Ганс сел. Его лицо было залито кровью, да и вообще выглядело неважнецки. Его недавно белая рубашка была сплошь покрыта отпечатками моих окровавленных кулаков.

Петер заставил нас пожать друг другу руки. Мы спустились к ручью, чтобы умыться и привести себя в порядок, и поняли, что настоящие следы схватки не смыть никакой водой. Обсуждая проблему, сочиняя правдоподобную ложь для родителей и рассказывая Гансу, для его же пользы, ужасные истории, свидетельствующие об отцовском нраве, мы с Петером помирились с нашим гостем. Он оказался не таким уж плохим парнем. У него имелись причины вести себя вызывающе. Он рассказал нам о семейных неприятностях, из-за которых его отослали из дома. Его родители разводились; у отца, сказал Ганс, была другая жена.

Мы с Петером трепетали от ужаса. Ничего подобного в нашей деревне никогда не происходило.

На переговоры с матерью отправили меня. Я пряталась в кустах, покуда отец не удалился в свой кабинет, а потом перехватила маму на выходе из гостиной.

Она отвела меня в ванную и закрыла дверь.

– И что же такое с тобой случилось?

– Я упала, – сказала я.

Я действительно падала, помимо всего прочего.

Мама подошла к умывальнику, открыла холодную воду, одной рукой запрокинула мне голову назад, а другой достала из шкафчика корпию и йод.

– Где ты упала?

– В лесу.

– Покажи руки.

Она рассмотрела мои ладони, целые и невредимые, и посиневшие, разбитые в кровь костяшки пальцев.

– Так. И что же все-таки произошло?

– Мы подрались. Пожалуйста, не говори отцу.

– Подрались?!

Я начала виновато опускать голову, но потом опять подняла, движимая своего рода чувством собственного достоинства.

– С кем ты подралась?

– С Гансом.

Мама была потрясена.

– Liebchen, как ты могла? Разве ты не понимаешь, что он наш гость?

Конечно, я понимала. Ну почему взрослые такие тупые?

– А что делал Петер тем временем? – словно спохватившись, спросила она.

Я изо всех сил постаралась объяснить все доходчиво и преуспела в своей попытке сверх всякого ожидания:

– Петер затеял драку с Гансом, потому что Ганс оскорбил меня, а потом драться с ним стала я, поскольку знала, что отец убьет Петера, если узнает, что дрался он.

Мама внимательно посмотрела на меня, но сказала лишь одно:

– Значит, Петер и Ганс в таком же состоянии, как ты?

– Петер выглядит вполне сносно. – Я ухмыльнулась: просто не могла сдержаться. – А вот Ганс – ужасно.

– Не вижу ничего смешного.

– Извини.

Мама набрала сильнопахнущей мази из жестяной банки и смазала мне костяшки пальцев.

– Лучше, чтобы они приходили сюда по одному.

– Ты не скажешь отцу?

– Как я могу скрыть от него случившееся? Посмотри на себя.

– Пожалуйста, мама. Ну пожалуйста. Придумай что-нибудь.

– Ты просишь меня солгать?

– Нет, – сказала я.

– Да, и ты это знаешь.

– Он обращается с Петером по-скотски, – сказала я.

Я не хотела говорить этого. По маминому лицу пробежала тень.

– Это не твое дело, – сказала она.

Она взяла ножницы и отрезала кусок корпии. Потом притянула меня к себе и чмокнула в макушку.

– Пришли ко мне Ганса, – сказала она, и я так и сделала.

На следующее утро отец ушел из дому рано, и за завтраком мы с ним не увиделись. На полдник он домой не пришел, а во второй половине дня прислал записку с сообщением, что сегодня отобедает с одним коллегой, как он иногда делал. К тому времени, когда он получил возможность хорошенько рассмотреть Петера, мы с Гансом выглядели уже вполне прилично.

Отец сказал, что он слышал, что мы свалились с дерева, и призвал нас с Петером вести себя поответственнее сейчас, когда у нас гость. Разумеется, это мама постаралась, а я так никогда толком и не поблагодарила ее.

Все самые яркие впечатления детства, кажется, связаны у меня с тем летом. Почти каждый день мы трое ходили купаться на речку. Мы ныряли за сокровищами после того, как Ганс нашел в тине ржавый бинокль, но больше так ничего и не нашли. Мы ловили рыбу. Рыба подплывала к нашей дрожащей наживке, презрительно подталкивала ее носом и стремительно уплывала прочь.

Мы устраивали стоянки в лесу и однажды чуть не устроили лесной пожар.

Мы перегородили ручей плотиной.

Когда мы строили плотину, Ганс уверенно сказал:

– Я пойду служить в армию, когда вырасту.

– Твой отец военный? – спросил Петер.

– Нет. Он служащий.

– Тогда почему ты хочешь в армию?

– Люблю приключения.

– Приключения! – насмешливо сказал Петер. – В армии скука зеленая. Сплошные учения да маневры. Я хочу служить на флоте. Моряк может объехать целый свет.

– Но твой отец доктор!

– Не имеет значения. Ну, на самом деле имеет, потому что он хочет, чтобы я тоже стал врачом. Я боюсь сказать ему.

Петер аккуратно уложил камень в углубление, вырытое на дне ручья.

– Но я собираюсь служить на флоте, что бы он ни говорил.

Ганс одобрительно кивнул.

Холодное сознание своего рода отверженности охватило меня.

Ганс жил у нас, наверное, за год до отъезда Петера в школу-интернат.

Его отъезд представлялся чем-то немыслимым – туманным островком в отдаленном будущем. Внезапно время расставания подошло, застав нас врасплох.

Петер, стараясь скрыть свои чувства, стал замкнутым и раздражительным. Я не понимала, что происходит, и чувствовала себя уязвленной. Гордость не позволяла мне искать утешения у мамы. В любом случае, я видела, что она тоже страшно подавлена.

Наступило утро, когда меня позвали в отцовский кабинет попрощаться с братом. Почему Петеру не позволили сходить за мной, почему наше прощание должно было произойти в присутствии отца, я не знаю – разве только отец боялся, что в последнюю минуту Петер сдаст позиции, которые удерживал из последних сил. Брат стоял, похожий на перепуганную марионетку в своем новом костюме и блестящих ботинках.

Я сжала руку этого призрака. Она была холодной. В ужасе я попыталась выдавить из себя приличествующие случаю слова.