Пятая рота - Андрей Семенов

— Ну, короче, заходим, мы с ней…

— Куда? — пытливо уточняли сзади.

Я, как уважающий себя рассказчик ответил не вдруг, а сперва затянулся нормальной сигаретой и выпустил дым через открытый люк:

— Ну, говорю же, — возмущенно пояснил я благодарным слушателям, — пока там народ в зале танцует, «медляки» там разные, мы с ней в спальню.

— А в спальне темно?

— Не. Не темно. Там свет горел, — успокоил я дедов, и почувствовав их напряжение, уточнил, — но она его сама потушила.

— А дальше? — волновались за моей спиной.

Я снова затянулся, нагнетая страсти, но меня толкнули в спину, чтоб не спал, а рассказывал.

— Короче, садимся мы с ней на диван…

— В темноте? — волновался Гена.

— Ну конечно, — успокоил я, — свет-то она уже выключила.

— А дальше?

— Короче, я ее обнимаю, трогаю за все места.

— А она? — волновались деды.

— Да и она тоже тащится, стонет уже.

— А ты?

— А чего — я? Я ее укладываю, сам рядом ложусь, начинаю блузку на ней расстегивать.

— А она?!

— Она на мне — рубашку, — я хотел вальяжно затянуться, но получил толчок в спину.

— А дальше что-о-о?!

— Дальше я ее целую…

— Куда?!

— В губы, в шейку.

— А она?

— Она тащится, ширинку на мне расстёгивает.

— А ты?!

— Я с нее блузку снял, юбку расстегнул, начинаю стаскивать чулки.

— А она?

— Она тащится, но чулки стаскивать не дает. Лежит без блузки, без юбки, без лифта, в одних чулках — стонет и тащится. Но чулки с себя стянуть не дает.

— А ты?

— А что я? — мне все-таки удалось сделать затяжку, — куда она с подводной лодки денется?

Я поднял руки и показал свои грязные растопыренные пальцы:

— Из этих лап еще никто не вырывался!

— А она?

— Она все-таки сняла чулки и трусы…

— А ты?! — снова перебили меня.

— Я, короче на нее ногу закидываю…

— Ну, ну! — волновались сзади.

— Короче залезаю на нее, раздвигаю ей ноги…

— А она? А она-то что?! — нервно дышали страдальцы.

— Не дает!

— Как не дает?!

— Так. Говорит: «мне нельзя».

— Почему?

— А так. Ты, говорит, меня разлюбишь, если я тебе дам.

— А ты?

— А чего я? Я, короче, ей опять ноги раздвигаю и…

— Влупил?! — снова перебили меня разволновавшиеся деды.

Я на секунду улетел мыслями из нутра бэтээра, из Мазарей, из Афганистана и вспомнил один мучительный сон, который я видел в учебке.

В этом сне я домогался до некрасивой, но опытной соседки из нашего дома. Соседка был лет на двенадцать старше меня, и уже полностью раздетая поддразнивала мое желание, убирая вожделенное лоно всякий раз когда я готов был протаранить его своей плотью. И только под самое утро она сдалась, развела свои ляжки, капитулируя и готовясь принять победителя… А в самый момент проникновения вдруг отодвинулась подо мной, как-то странно на меня посмотрела и совершенно спокойно сказала: «Рота, подъем». Не успел я подумать при чем тут моя рота и причем тут подъем, как был разбужен криком дневального. Действительно: был подъем в военном городке. Через несколько секунд вся учебная рота побежала строиться на зарядку… Один я, не понимая где и с кем нахожусь, остался лежать под одеялом в обтруханных трусах.

— Влупил?! — торопили развязку деды.

— Кому? — не понял я, отвлеченный своими мыслями.

— Ну, ты ей раздвигаешь ноги, — подсказали мне сюжет, — раздвигаешь ноги, направляешь, и???

— И — проснулся! — закончил я на самом интересном месте.

Деды пару раз хлопнули ресницами, а поняв, что их ожидания остались обманутыми хлопнули меня по загривку:

— Урод!

— Обло-о-о-омщик!

— А ну, Сэмэн, — спросил возвратившийся из консульства Скубиев, залезая в командирский люк и не глядя ставя ботинок мне прямо на голову, — кого ты там в Союзе имал?

— Не беспокойтесь, товарищ капитан, — я переставил капитанский ботинок со своей головы на оббитую железом спинку сиденья, — ваших баб я не имал.

Ботинок снова пошел вверх: капитан передумал садиться внутрь и устроился на броне, опершись спиной о башню. Гена с Полтавой сделали страшные глаза и не издавая звуков завертели пальцами у висков, показывая мне какой я дурак, раз так нагрубил начштаба.

— В Союзе, — изрек Скубиев через минуту, — все бабы общие! Едем домой!

— А мечеть?

— А мечеть? — спросили из-под башни Полтава с Геной.

— Мечеть?! — возмутился Скубиев, — Охренеть, а не мечеть! У вас во взводе духи разболтались: офицерам что захотят, то и ляпнут. А этим — мечеть подавай. Домой!

Для пущей убедительности Скубиев свесил левую ногу в люк и пихнул ей водителя в плечо:

— Домой.

А я-то еще думал: почему у всех водителей командирских машин всегда грязное правое плечо?

Полтава и Гена смотрели на меня как на обреченного, пока мы ставили автоматы в оружейке. А когда вышли Полтава, копируя комбата, посмотрел сквозь меня вдаль и будто не ко мне обращаясь произнес:

— Да, мордвин — лихо ты служишь. Так ты до дембеля не доживешь: то комбата на хрен пошлешь, то начальника штаба. Считай, что «друга» ты себе приобрел на всю оставшуюся жизнь. Скубиев — мужик хороший, но злопамятный.

— Ну и что?

— А то, что вы с ним — с одного призыва. Ему летом восемьдесят седьмого заменяться, а тебе — весной. И не знаю теперь: уволишься ты весной или нет? Исправляйся, а то до августа останешься, хоть и сержант.