Дело №306 - Матвей Ройзман

— Кто от этого застрахован? Но должен сказать, что из этих деталей получится мало хорошего, если к ним не прикоснутся золотые руки Андрея Яковлевича.

— Значит, эти части, попав к другому, даже отличному скрипичному мастеру, не преобразятся в редкостный инструмент?

— Нет, почему же, скрипка выйдет, но до «Родины» ей будет так же далеко, как, например, гм… гм…

— Как маляру до художника!

— Вот-вот! — воскликнул Савватеев.

— А не собирается ли Андрей Яковлевич отправить портфель к этому же верному человеку?

— Уверен, что нет! Он не станет рисковать и держать всё в одном месте.

Я вспомнил, что советовал Золотницкому отдать красный портфель на хранение архитектору, но мастер отклонил это предложение. А готовые части «Родины» и остатки дерева спрятал у какого-то «верного человека». Из этого вытекает, что скрипичный мастер не так уж сильно доверяет Савватееву.

Признаюсь, меня несколько удивили двусмысленные ответы коллекционера: то он еще не может раскрыть факты, на основании которых предсказал, что красный портфель вернут мастеру; то не вправе назвать «верного человека» — хранителя деталей «Родины»… О чем ни спросишь — молчок, загадка, тайна.

Все это очень подозрительно, и снова напрашивается мысль о причастности Савватеева к таинственным приключениям с портфелем.

На следующее утро я, как и обещал Андрею Яковлевичу, позвонил на квартиру Золотницких. Бабушка, мать Любы, сообщила, что Вова третий день болен, лечит его «докторица» из районной поликлиники, а улучшения нет. Она, мол, сбилась с ног, и обратиться за советом не к кому.

Созвонившись со знакомым детским врачом, я через два часа привез его к Вове. У мальчика было ангина. Врач одобрил предписания докторицы и выписал еще какое-то мудреное пенициллинное полоскание.

Взяв с врача слово, что он заедет через два дня, я проводил его.

И тут бабушка стала отводить душу.

— Беда! Утром за продуктами сходить надо? А с кем мальчика оставить? — Она вздохнула и продолжала: — К Москве ведь я не очень привычная, в Мытищах живу. А молодые — Люба и Миша — задержались. И когда они приедут?..

Я рассказал ей, что был в санатории у Андрея Яковлевича, он молодцом выглядит. Объяснил, как трудно приходится Михаилу Андреевичу и Любови Николаевне: музыканты, разъезжать приходится. Потом предложил ей, пока я им напишу письмо, сходить в аптеку и заказать внуку лекарство. Она дала мне ленинградский адрес Золотницких, собралась уходить, но остановилась в дверях и сказала:

— Вы, голубчик, правильно говорите: что-то неспокойно, трудно стали жить наши молодые. Любаша жаловалась мне, что между Мишей и отцом какой-то раздор пошел. Михаил стал пропадать перед Новым годом по целым дням. Будто что-то написал, пропечатать хочет… Нам, старикам, и не понять!

Она махнула рукой, вздохнула и ушла. А я стал раздумывать над поведением скрипача. Многие ли редакции газет и журналов могут заинтересоваться темой о новом грунте для скрипки? Не было ли его хождение со своей статьей маскировкой дальнейших операций с похищенными вещами?

Я сел сочинять письмо молодым Золотннцким. «Как же можно так поступать с больным стариком, — возмущался я. — Неужели нельзя было выбрать три минуты и написать хотя бы открытку? Даже если это был бы не отец, а много лет живущий за стеной сосед?» Я бранил Золотницких за то, что они ни разу не позвонили домой. В заключение призывал Любу повлиять на мужа и добиться, чтобы он написал письмо отцу…

В это время Вова проснулся, попросил пить, а потом почитать про зверей.

Я разыскал на этажерке книгу с яркими рисунками, полистал ее и начал читать про льва.

— Он кусачий? — спросил мальчишка.

— Да!

Я перевернул страниц пять и стал читать про серну.

— Она кусачая?

— Нет!

— Дядя, почитай сказку!

Я отыскал на этажерке сказки Пушкина, открыл книгу наугад.