Блицфриз - Свен Хассель

— Кто сказал, что Красная армия разбита? — саркастически спрашивает Порта.

— Кончай ты, — раздраженно ворчит Старик. — Думать об этом противно.

— Если наш прорыв затянется, — продолжает Порта, — можешь вычеркнуть Йозефа Порту, милостью божией обер-ефрейтора, из списков великой немецкой армии.

Профессор совершенно сломлен и лежит, плача, в снежной яме. Малыш наклоняется над ним.

— Зря ты пошел в эту гнусную армию, сынок. Но раз ты здесь, советую держаться поближе ко мне. Я позабочусь, чтобы ты вернулся в свои чертовы горы.

Сует в рот Профессору половину консервированной груши.

— Жуй медленно, глотай сок. Это не хуже, чем сунуть перцу в очко ленивой лошади. Она пытается убежать от своей горящей задницы!

Я несколько раз увязаю в глубоких сугробах, другим приходится возвращаться и вытаскивать меня. Этот мягкий, рыхлый снег — ужасная штука. Наконец я так устаю, что прошу оставить меня на месте. Плачу, как Профессор. У большинства нервная энергия на исходе.

Мы идем прямо через полосу высоких колючих кустов, раздирающих в клочья нашу кожу и одежду. По лицам струится кровь и смешивается с потом.

Снегопад постепенно прекращается. Между тучами светит полная луна. Небо становится почти ясным. Нам видно далеко, и мы не наткнемся случайно на противника, но русским тоже легче увидеть нас. Наши шаги становятся удивительно гулкими. Мы в испуге останавливаемся и прислушиваемся. Впечатление такое, что идем по полым стволам деревьев.

«Бонг! Бонг!» — раздается при каждом шаге.

— Быстрее! — подгоняет нас Старик. — Не писайтесь от страха, детки. Мы всего лишь идем по болоту. К счастью, оно замерзло.

Камыш высотой в человеческий рост скрывает нас, и мы чувствуем себя в безопасности. Неожиданно мы оказываемся посреди деревни и со всех ног несемся мимо ближайших домов.

— Стой, кто идет? — раздается из темноты. Сверкают дульные вспышки автомата. Очередь превращает лицо ефрейтора Беле в кровавое месиво.

— Вперед! — кричит Мозер. — Одиночный огонь!

Часовые уничтожены огнем всей роты. Мы бежим, бросая гранаты в окна, пинками распахивая двери и расстреливая спящих солдат. Укрываемся за большими штабелями боеприпасов.

Порта бездумно бросает мину среди ящиков. Взрыв буквально вышвыривает нас из деревни. Через секунду это место превращается в грохочущий ад, взрывы следуют один за другим.

— В жизни не видел такого безмозглого идиота! — кричит Мозер, осторожно поднимаясь, по лицу его течет кровь.

— Отличный взрыв, — безмятежно улыбается Порта. — Иван, должно быть, в штаны наложил.

Какое-то время мы идем по узкой дороге, развороченной танковыми гусеницами, потом Малыш вдруг ложится.

— Танки! — шепчет он, указывая на длинный ряд Т-34, стоящих наготове среди деревьев.

— Есть у нас что-нибудь для тайной вечери? — шепотом спрашивает Порта. — Жаль, я мало похож на Сына Девы Марии!

— Ему повезло не оказаться на мировой войне, — устало вздыхает Малыш.

Мы делаем большой крюк, обходя Т-34, пробираемся через лес, состоящий только из молодых деревьев, и вновь оказываемся на большой, открытой равнине. Перед нами несколько холмов, которые нужно пересечь.

Длинная колонна русских грузовиков с синими светомаскировочными фарами медленно движется на запад. Повсюду взлетают ракеты. Клокдорф и Старик поднимаются на гребень холма, оставшаяся часть роты остается в укрытии.

— Нам нужно пройти через русские позиции у подножья этих холмов, — объясняет Старик, когда оба возвращаются.

— Пошли! — командует Мозер, меняя рожок автомата. Рота рассредотачивается и, пригибаясь, движется к холмам. Фосфорные ракеты висят над местностью, будто лампы без проводов, заливая ее призрачным светом. Мы ясно видим линии траншей и дзотов.

Трассирующие пули прочерчивают пунктирную линию над неровной землей. Мы неподвижно лежим в снегу, собираясь с духом. Обер-лейтенант толкает Старика в бок.

— Последнее препятствие, Байер! Надо дойти до финишного столба! Ради Бога, не теряй остальных из виду!

— Как быть с ранеными? — сдержанно спрашивает Старик.

— Каждый должен сам принимать решение, — отвечает Мозер, отворачиваясь.

Мы пробираемся к позициям. Если русские нас заметят, шансы уцелеть будут равны нулю.

— Где, черт возьми, Иван? — шепотом спрашивает удивленный Порта, когда мы достигаем русских позиций и видим траншеи во всю их длину. Нигде нет признаков жизни.

— На позициях должны быть люди, — шепчет Клокдорф, сжимая в руке гранату.

— Немецкие позиции вон там, у опушки леса, — негромко объясняет Мозер.

— Тогда Иван явно недалеко, — шепчет Малыш. — Он не дает немцам оторваться.

— Все здесь? — шепчет, оглянувшись, Мозер.

— У всех есть билеты, чтобы предъявить на входе? — с усмешкой шепчет Порта. — Если кто попытается проскользнуть, будет серьезно оштрафован.

Мы бесшумно подползаем к траншее. Порта указывает стволом автомата.

— Вот наш старый приятель Иван. Я уж было испугался, что он устал воевать и уехал домой.

— Ну уж нет, — шепчет Малыш. — Иван ни за что этого не сделает.

Советские солдаты сидят на краю траншеи, полуприкрытой белым маскировочным брезентом. Их сотни. Поразительно, что они нас не видят.

— Гранаты, — шепчет обер-лейтенант. — Всем вместе.

Мы быстро отвинчиваем предохранительные колпачки.

— Бросаем! — негромко приказывает Мозер.

Гранаты взрываются в узкой траншее, будто артиллерийские снаряды.

Неожиданность полная. На позициях начинается паника. Мы умело преодолеваем траншею и прорываемся на ничейную землю.

Взрываются несколько мин. Человеческие тела летят в воздух над пламенем взрывов. Огонь выжигает им глаза. Черепа трескаются, будто морские раковины под колесами трактора. Порта с Барселоной перерезают колючую проволоку. Мы бежим прямо к русскому наблюдателю, который тут же открывает по нам огонь. Малыш гигантским прыжком бросается на него и душит.

Однако русский забирает с собой на тот свет пятерых наших.

Порта и я волочем Штеге за собой на брезенте. Он жутко кричит, когда мы протаскиваем его через колючую проволоку. Он один из немногих раненых, которые все еще с нами. Остальные брошены.

Русские оправились от первого потрясения. Слышны громкие команды. В нас летят гранаты, пулеметы поют свою трескучую песню. В небе над нами висят сотни ракет.

Мы зарываемся в снег руками и ногами. Продолжать движение при таком свете — верная смерть. Как долго мы лежим там? Годы? Месяцы? Дни? Часы? Мы поразились бы, скажи кто, что всего лишь минуты. Над нашими головами свистят пули. Фугасные снаряды врывают глубокие воронки в мерзлых полях. Мы отчаянно жмемся к земле. Я поворачиваюсь к лежащему рядом со мной человеку и вижу, что от него осталась лишь груда дрожащей плоти. Он спас меня от снаряда. Я определяю по звуку, что русские ведут огонь из «катюш». Взрывы их мин насыпают землю брустверами впереди и позади нас.