Жили два друга - Геннадий Семенихин

Демин назвал последующую неделю своей жизни неделей восхождения. Словно оглушенный, бродил он по городским улицам и думал, думал. Он вспоминал, как в сберегательной кассе молодая, бедно одетая контролерша с худеньким миловидным лицом даже руками всплеснула:

– Боже мой! Да ведь вам столько денег перевели.

– Я из них половину должен отослать, – как бы оправдываясь, сказал Демин, – отослать матери погибшего друга. Клятву такую в свое время дал…

Из сберкассы он отправился в «Гастроном». Там он накупил фруктов, конфет, фруктового сока. В парфюмерном магазине взял большой флакон духов «Красная Москва» и на такси поехал в больницу.

Дрожа от озноба, Зарема лежала на койке под стареньким шерстяным одеялом. Нездоровый румянец жег ее щеки. Демин уселся рядом и стал выкладывать содержимое свертков на тумбочку. Она с любопытством переводила взгляд с одного пакета на другой, а пестрая коробка конфет привела ее просто в ужас.

– Уй, Коленька! Откуда у тебя все это?

Оп наклонился, щекой прикоснулся к ее горячему лицу.

– Ну а на твоем фронте как, Заремка?

– Ты понимаешь, – виновато улыбнулась она, – это я простудилась немножко… Доктор говорит, что надо бы провести еще одну пенициллиновую блокаду.

По где взять пенициллин? Ампулы такие дорогие.

– Будут ампулы, Зарочка.

– Гляди, какой Ротшильд, – тихо засмеялась она. – Отвечай, презренный, откуда взял деньги?

– Так… заработал… скоро узнаешь.

– Надеюсь не из уголовной хроники, – развеселилась она.

* * *

Ночью ему приснился сон. Будто садятся они с Пчелинцевым в самолет и Леня, прежде чем скрыться в своей кабине воздушного стрелка, укоризненно качает головой.

– А все же это не по-честному, командир. Повесть написал я, а вышла она под твоей фамилией. Как же это, командир, а?

– Но ведь это же ради Заремы, Леонид. Ради нее, понимаешь! – пытается крикнуть Демин и не может.

Как-то по-особенному громко ревет мотор ИЛа, и слов нельзя разобрать. Он лишь видит, как шевелятся губы Леонида. Тогда он решает: взлетим и будем продолжать разговор по СПУ. Он трогает ручку управления, но самолет стоит на месте и гудит – громко, долго, надоедливо. Демин, открыв фонарь, встает на пилотское сиденье и машет оттуда воздушному стрелку. Пчелинцев тоже встает. Черные продолговатые глаза наполняются болью.

– Не то делаешь, командир, – говорит он грустно.

А винт самолета молотит воздух, и очень трудно вслушиваться в речь Пчелинцева.

– Ты про что? – старается перекричать гул мотора Демин. – Про черную тетрадь?

– А ты будто не догадываешься, – горько отвечает Пчелинцев.

– Но ведь это же ради Зары, – повторяет Николай. – И потом, ты сам завещал мне дописать свою повесть, довести ее до конца.

– А ты довел?

– Сделал все, что мог, Леня.

– А почему же не поставил тогда на титульном листе две подписи?

Винт начинает вращаться все медленнее и медленнее, и глаза у Демина становятся растерянными.

– Не знаю. Но это уже сделано, и пока что-либо изменить я не в силах. Повесть уже ушла в набор, а я объявлен ее автором.

– Значит, ты автор чужого произведения, к которому дописал всего тридцать страниц?

– Плохих тридцать страниц, – сознается Демин и видит, как горькая усмешка корежит лицо Пчелинцева.

– Эх, Коля, а я-то думал…

– Что ты думал, Леня?

– …что ты выше собственного тщеславия. – Лицо Пчелинцева вдруг задрожало и, колебаясь, стало тускнеть. Какие-то невидимые волны размывали его. Мотор ИЛа смолк, и фигура воздушного стрелка стала быстро отдаляться, пока не исчезла совсем. Демин пытался Пчелинцеву что-то сказать, но не мог и тотчас же проснулся в холодном поту. Подогнув под себя ноги, вялыми руками обхватив колени, долго сидел в кровати, не в силах преодолеть страшную разбитость. И впервые полоснула по его мозгу, по сердцу мысль: ты, Николай Демин, – вор. Ты обворовал своего погибшего друга, выдал им написанную книгу за свою. Как поднялся у тебя язык сказать, что ты автор. Но ведь Зарема была почти при смерти и ее надо было спасать – и ради этого… Что ради этого? – свирепо перебивает оп себя. – Ради этого ты забыл человеческий стыд и достоинство! Но я же дописал к его повести конец, – шевельнулся в нем не очень уверенный обозленно-настойчивый голос. – Пусть он не идет в сравнение с теми страницами, которые написал ты, Леонид, но ведь я же выполнил твое завещание. Помнишь, ты лежал весь в крови на зеленых брезентовых носилках и синеющими губами просил: «Коля, друг, закончи за меня книгу». И вдруг в его ушах, как укор, прозвучал совершенно отчетливо такой незабытый голос Пчелинцева: «Да, но я не просил тебя выпускать ее под своим именем». – «А Зара! – возразил всему наперекор Демин. – Если бы ты видел, Леня, как она страдает. Огонек сорокоградусной температуры на ее щеках, горячечные черные глаза, теряющие память. Она перестает временами узнавать окружающих, а ты пытаешь меня плоскими рассуждениями о чести фронтовика.