Первая командировка - Василий Ардаматский

Вальрозе лежал на смятой постели одетый, только без сапог. Увидев Самарина, он опустил ноги на пол.

— Здравствуй, Вальтер, — произнес он тихим, хриплым голосом. — Давай на всякий случай не здороваться.

Самарин, однако, не убрал протянутой руки, и тогда Вальрозе протянул свою.

— Что с тобой?

— Третий день дикая головная боль. — Вальрозе тер лоб ладонью: — Вот здесь точна гвоздь в мозги забит — не могу ни работать, ни спать.

— Что-нибудь принимаешь?

— Да вот... — Вальрозе кивнул на таблетки, рассыпанные, на стуле. — Взял в аптеке от головной боли — никакого результата. Места не нахожу.

— У врача был?

— Я же за всю свою жизнь у врача ни разу по болезни не был. Сегодня все же решил идти. Сил нет терпеть эту боль.

— Вот что, Ганс, надевай сапоги, брейся, и я сведу тебя к очень хорошему врачу.

— Местному? — насторожился Вальрозе. — Это нам запрещено.

— Немецкий врач, профессор. Он обслуживает сотрудников абвера. Я же тебе говорил о нем, когда мы ездили в Берлин, помнишь, я возил его посылку жене и потом от нее вез сюда книги. В общем, одевайся, он тебе наверняка поможет.

Дверь им открыл ординарец доктора — все тот же неуклюжий долговязый солдат, — Осипов действительно своей угрозы не выполнил, и в первое мгновение. Самарина это обрадовало. Но тут же возникла мысль и другая. Не был ли весь его гнев тогда только спектаклем? Но сейчас думать об этом некогда, навстречу им уже вышел из кабинета доктор Килингер. Судя по всему, он совсем недавно встал — на нем был халат, седые волосы смешно топорщились перьями.

Приветливо поздоровавшись с Самариным, он, удивленно подняв брови, уставился на Вальрозе, на его гестаповскую форму.

— Это мой приятель. Я с ним ездил в Берлин, — поспешил объяснить Самарин. — А сейчас я, набравшись нахальства, привел его к вам в качестве пациента. Его замучили страшные головные боли.

— Проходите, проходите! — Килингер распахнул дверь в свой кабинет. — Я сейчас посмотрю вашего приятеля, а вы подождите в гостиной.

Разговор Килингера с Вальрозе сильно затянулся. Наконец они вышли в гостиную. У гестаповца лицо было встревоженное.

— Все мы мужчины, — начал Килингер. — А ваш приятель еще и офицер, так что я буду говорить прямо. То, что у вашего приятеля, меня очень тревожит. Выяснилось, что несколько лет назад у него был сильный ушиб в области лобной кости, сопровождавшийся длительной потерей сознания. Я почти уверен, что сейчас сказываются последствия этого ушиба. Требуется серьезное и тщательное исследование, которое здесь у себя я провести не могу, а местными гражданскими клиниками мы не пользуемся. Вашему приятелю надо получить отпуск и ехать в Берлин.

— Сейчас мне не дадут отпуск, — угрюмо отозвался Вальрозе. — У нас не хватает людей.

— Я напишу заключение, по которому вас не могут не отпустить. — Килингер ушел в кабинет писать заключение.

— Вот так сюрприз, — криво улыбнулся Вальрозе.

— Ничего, Ганс, дома и стены помогают, — сказал Самарин. — Подлечишься, вернешься и будешь работать за троих.

— Ты же не знаешь, — возразил Вальрозе. — У нас сейчас очень горячее время. По приказу фюрера развертывается повсеместная тотальная борьба с партизанскими бандами. Предусмотрено, что остатки банд пытаются скрыться в больших городах. На нашем вокзале создается специальный заслон. Я назначен заместителем командира особого отряда. Если я сейчас заявлю об отпуске, меня в лучшем случае поднимут на смех. А то и... — Он сделал жест рукой, вроде перечеркнул что-то в воздухе.

Килингер принес заключение и прочитал его вслух. Оно заканчивалось категорической фразой о необходимости срочного лечения Вальрозе в специальной клинике мозговых болезней в Берлине.

Самарин ушел вместе с приятелем, и Килингер его не оставлял, только сказал, прощаясь, что господин Осипов интересовался, бывает ли он у него.

Они шли по солнечной улице, ничем не напоминавшей о войне. В толпе на тротуарах пестрели летние платья женщин. Пройдя до центра города, они не встретили ни одного военного, и Самарин удивленно сказал об этом Вальрозе, который всю дорогу шел молча, опустив голову. Он осмотрелся по сторонам и ответил безразлично:

— Все военные, Вальтер, там... на войне. Понимаешь, каково мне сейчас будет у начальства?

— Ничего, ничего, все уладится, — успокоил его Самарин. Он в это время уже думал об Осипове — почему тот спрашивал о нем у Килингера? Все-таки Осипов, очевидно, ждет теперь шага от него? А спрашивал только для того, чтобы узнать, не уехал ли он, не заболел ли. Но не проще ли ему было, зная номер телефона, позвонить Рауху? Проще-то проще, но для Осипова это означало бы, что первый шаг к новой встрече снова делает он, а самолюбие у него есть. Ладно, об этом потом можно будет подумать, а сейчас не скажет ли Вальрозе еще что-нибудь о тотальной войне с партизанами?

— Я не верю, Ганс, что тебе не дадут отпуск, — сказал Самарин. — Наконец, отец обещал тебе перевод в Берлин. Позвони ему, скажи, что случилось.

— Да не знаешь ты положения! — огрызнулся Вальрозе раздраженно.

— Неужто какие-то шайки партизан... — начал Самарин.

Но Вальрозе перебил его:

— Я же тебе сказал — приказ фюрера! Это ты понимаешь? Приказ фюрера! Партизаны стали бедствием для наших войск, для наших коммуникаций, из-за них мы несем чудовищные потери в людях и технике. Фюрер приказал покончить с ними раз и навсегда. На это мобилизована вся наша служба. Моих товарищей отправляют в Белорусские леса. А я приду — дайте отпуск, голова болит. И у отца сейчас ничего не выйдет, я не могу ставить его в неловкое положение.

— У тебя же не просто голова болит, у тебя что-то очень опасное. Доктор Килингер...

— Доктор Килингер, — перебил его Вальрозе, — для наших — никто.

— Он официальный врач у абверовцев.

— Тем хуже. Все, что от абвера, для нас — от дьявола. Ладно, я скажу начальнику, а там видно будет.

Они расстались у здания вокзала.

В тот же день Самарин передал в Центр сообщение о приказе Гитлера, объявляющем тотальную войну партизанам и о мобилизации на этот фронт даже гестаповцев из тыла.

Вот же как бывает: не ждал, не гадал — получил ценную информацию. Впрочем, не ждал — это неверно. Внедрившись в эту среду, он ждет всегда. Для того и внедрялся. А гадание — вообще занятие не для разведчиков. Но Осипов! Что же будет у него с ним?