Воины-интернационалисты из Беларуси в гражданской войне в Анголе 1975-1992 - Александра Владимировна Кузнецова-Тимонова

бы, что командир в бою сзади должен быть, а не спереди, как мишень! Он носился на своей БМП по переднему краю. А унитовцы – они, конечно, такие бойцы, что могли и разбежаться, если без юаровской поддержки. Он шороху там наводил! Вместе с командиром танкового батальона они танками противника давили, стреляли! А как только юаровская артиллерия подтянулась, так его в БПМ и сожгли, погиб от прямого попадания снаряда… Жалко было парня. Это был настоящий герой!

Когда переправлялись через Шамбингу, одна бригада попала в засаду. В одном БТРе ехали шесть советников, кажется, той бригады, чудом избежали гибели, потому что резко взяли вправо с дороги. А ехали бы прямо, как с самого начала шли, так достаточно было бы одного выстрела из гранатомета – и все.

– Была ли у Вас возможность провести второй год не в боевом округе?

– Не знаю. Никто мне такого не предлагал. В Москве, в кадрах, меня вообще направляли в училище в Уамбо. Больше того, моя бригада, в которой я служил до отпуска, осталась в Куито-Куанавале, в обороне, а меня после отпуска направили в тактическую группу – на передовую.

– Как обстояло дело с тропическими заболеваниями?

– У всех по-разному. Я уже рассказывал, что советник, который был до меня, успел только полгода прослужить, поймал малярийного комара, и у него обе почки отказали. Летом советники поехали в отпуск в Союз, трое их было, и ни один не вернулся. Отправили на комиссию и выявили малярию, три креста или два[213], точно не помню. Я малярией болел, кажется, дня три. Еще муха какая-то зеленая за ногу укусила, кажется, манговая, нога распухла. Но мне наш военврач, капитан, дал какую-то мазь, долго мазал, и все прошло.

– А профилактика какая-то проводилась?

– Давали таблетки, помню, что пил, но не помню, как назывались. И в Москве нас отправляли на какие-то уколы, на прививки. Но операция «профилактика» спиртным тоже проводилась, хотя и был сухой закон. Это была самая действенная профилактика.

Там много всякой ядовитой живности – змеи, скорпионы. Радист наш утром проснулся, надевал ботинок – а в ботинке оказался скорпион! И укусил, а противоядия ведь никакого нет! Как мы испугались! Но оказалось, что тогда был период, когда яд скорпиона не опасен, и парень живой остался.

Я уже говорил, что у нас там были два солдата-радиста. Они на операции не ходили, оставались в Куито-Куанавале. Один был то ли из Донецка, то ли из Житомира, украинец. Толковые парнишки, смелые, обстрелов не боялись. Даже когда противник подошел на метров семьсот к городу, никакой паники у них я не заметил.

– Когда Вы получили удостоверение участника боевых действий?

– Почти сразу после возвращения из Анголы. В начале 1987 года. Тогда еще льготы были более-менее, что-то давали, квартиры вне очереди давали, например. А теперь – только бесплатный проезд в городском транспорте и в пригородном, да и все. Обидно это, если честно. Не все ведь туда ездили, кого посылали, многие отказывались. В Афганистан тоже не все поехали. Так дайте хоть что-то, хоть какие-то льготы тем, кто честно воевал…

– Когда Вы уволились в запас?

– 5 октября 1990 года. В звании подполковника.

– Пребывание в Анголе как-то отразилось на Вашей дальнейшей службе? Какую-то дополнительную выслугу лет Вам засчитали?

– С этим вышло не очень-то приятно. До того как я туда поехал, многим, кто там служил, весь срок службы считали день за три, как на войне, как в Афганистане. У меня приятель, служили вместе, Валерий Барабаш[214], был в Анголе в 1983-1984 годах, он почти не воевал, один раз на операцию отправили, пришлось по лесам помотаться, и ему всю командировку засчитали день за три. Потом это все отменили. И в период, когда там служил я, это отменили и стали засчитывать только непосредственное участие в бою. У меня «боевых» получилось только четыре месяца операции, их засчитали день за три, а остальное – день за день. То, что нас обстреливали каждый день в Куито-Куанавале, войной почему-то не считалось. Вот какое было отношение, в том числе в Москве.

Не хочется меряться боевыми трудностями, но вот говорят по телевидению только про Афганистан – а ведь труднее было в Анголе. В Афганистане хоть были свои войска, наши командиры, наша армия. А тут – анголане, и своих пять человек на всю бригаду, и мало что от тебя зависит, а вокруг война, бомбежки, обстрелы. И хлебнуть доводилось всякого.

– В работе с анголанами через переводчика возникали какие-нибудь сложности?

– Я и сам немного научился говорить по-португальски, ну, как научился – слова запомнил: «угломер», «прицел», «снаряд»… И они более-менее разобрались.

– А среди ангольских военных попадались те, кто говорил по-русски?

– Нет почти. Только комбриг, Кушешимо, он три месяца учился в Ленинграде, только он что-то совсем чуть понимал. Все вспоминал, как там было холодно и как они сначала на все деньги покупали коньяк, а потом на оставшиеся копейки – рис.

Сложно было все это пережить. Не хочется ничем бравировать, потому что действительно было страшно. Даже перед поездкой, и в самом начале ее, было очень много психологически сложных моментов. Гибель Миши Жерносека. Провал операции перед моим приездом туда, погибшие летчики. Очень тяжелый был период самой войны, наверное, самый тяжелый, и для анголан провал той операции стал страшным ударом, потому что потеряли технику, людей и ничего не добились. Сам перелет мой от Менонге до Куито-Куанавале – это, кажется, просто, а если подумать, то самолеты сбивали, за месяц до моего приезда Жерносек погиб и еще два самолета сбили, самолеты не летали туда именно по этой причине, и тут на тебе, мне первому за весь этот период надо лететь!

Первый обстрел – это тоже надо было пережить. Через некоторое время советник командира бригады поехал на боевые позиции, на оборону: ехал на БТРе, БТР подорвался на мине, его подбросило волной в воздух метра на два-три, он упал, ударился об БТР, сломал себе шейку бедра. Потом погиб полковник, Горб Андрей. Перед операцией, когда одна бригада уже вышла на позиции, советник комбрига, он сначала служил у нас, в Бресте, на Красном Дворе, а теперь в Минске живет, у него два ордена Красной Звезды[215] – подорвался на противопехотной мине: хорошо, что наступил не на саму мину, а на бревно, под которым эта мина находилась, ему часть стопы раздробило, потом девять месяцев в Москве лечили. Он сначала в Куито-Куанавале лежал на кровати в госпитале, я к нему заходил, а потом его смогли самолетом эвакуировать… На