Пятая рота - Андрей Семенов

Кстати, сегодня ночью Полтава собрался делать погоны. Для этого он приготовил пару новеньких черных погон, метр дефицитной металлизированной ленты, которая пойдет на лычки, метр красной тесьмы и кучу полиэтилена. Я внимательно смотрел за его приготовлениями, тайно про себя надеясь, что метра блестящей золотом ленты Полтаве будет много и мне наверняка должно достаться сантиметров сорок. Полтава тем временем расстелил на моем столе газеты и включил в розетку утюг. Он нарезал полиэтилен небольшими кусочками так, чтобы каждый кусок закрывал погон целиком. Затем перевернул погон на столе, приложил к его тыльной стороне кусок полиэтилена, накрыл все это газеткой и провел утюгом.

Вонища пошла жуткая.

Полтава отнял утюг и потянул за газету. К газете прилип навсегда испорченный погон. Однако Полтава посмотрел на кусок газеты с прилипшим погоном удовлетворенно и тут же повторил операцию: наложил полиэтилен, прикрыл газетой и прогладил. Через несколько повторов у него получилось нечто похожее на торт «Наполеон», только вместо коржей и крема были полиэтилен и газеты.

Противно в руки взять.

— Чего сидишь? Лопатку неси, — встрепенул меня дедушка, — держи крепче.

Я зажал саперную лопатку двумя руками, а Полтава, в очередной раз прогладив свою вонючую стопку бумаги, стал оборачивать ее вокруг черенка. Погон оказался сверху и когда расплавленная пластмасса остыла, то погон вслед за ней принял полукруглую форму черенка. Аккуратно отрезав лезвием все ненужное Полтава получил красивый черный погон полукруглой формы. Провозившись таким макаром еще с полчаса, он получил второй полукруглый погон — зеркальную копию первого. Распустив красную тесьму, которая в обычных случаях шла на лычки, Полтава, отмерив расстояние линейкой, стал наматывать шелковую нитку вокруг погона. Промазав нижний край погона клеем ПВА, он подождал пока клей просохнет и обрезал ненужные нитки внутри полукруга. Так же тщательно выверяя расстояние, Полтава наложил и приклеил три параллельных лычки. Вышло красиво: на черном материале погона сверкали золотом три лычки, между которыми просвечивал красный шелк. По обрезу погона были впечатаны желтые буквы «СА». Сочетание черного, желтого и красного цветов удовлетворило бы вкус самого утонченного художника. Все в полку — солдаты, офицеры и прапорщики — ходили в тряпичных погонах и я уже начал отвыкать от того, что погоны должны быть настоящие: черные для связи и красные для пехоты. Поэтому я с восхищением смотрел на произведение солдатского искусства вышедшее из рук старослужащего.

С моей, между прочим, помощью. Лопатку-то я держал!

Пока я ходил на доклад к дежурному по полку, Полтава успел обмотать шелком и наклеить лычки на второй погон.

— Дай посмотреть, — попросил я.

Полтава протянул мне один погон я и стал разглядывая вертеть его в руках.

— Красиво, — похвалил я погон и Полтаву одновременно, а про себя подумал:

«Через год и я буду вот так же погоны клеить… Господи! Еще целый год!!!»

От минометчиков вернулся Каховский. В руках он держал патрон от «Утеса».

— Смотри, что минометчики придумали, — Каховский показал патрон Полтаве.

— Ты первый раз такой красивый патрон видишь? — недоуменно спросил тот.

— Да нет, — отмахнулся Каховский, — ты прикинь: если отпилить тут, а потом распилить вдоль, развернуть и отбить киянкой, то получается лист чистой латуни!

Он всунул патрон между косяком и дверью и, надавив, вытянул пулю.

— А для чего тебе латунь? — не понял Полтава.

— Как для чего? — почти возмутился от такой недогадливости Каховский, — подставку для комсомольского значка выпиливать. Я сейчас у минометчиков две выпиленных и отшлифованных подставки видел — вообще классно!

— А ну, дай, — Полтава перехватил патрон, — где тут говоришь пилить надо?

Я вертелся тут же, разглядывая патрон и пытаясь понять: как это из патрона можно сделать подставку под значок? Но мне не дали постигнуть даже азов чеканки по металлу. Пришел дневальный-дух хозвзвода:

— Оу! Сэмэн! Забирай своего черпака.

— Блин! — Полтава с Каховским переглянулись, осмотрели кровати и увидели, что постель Гулина не разобрана.

— Он там обкуренный? — уточнил у дневального Полтава.

— Хуже, — вместо духа ответил Каховский, — он где-то ханки достал. Вот и «ужалился».

Я пошел за дневальным в хозвзвод: получать на руки своего дорогого черпака.

Из трубы над палаткой хозвзвода летели снопы искр, рискуя не просто демаскировать расположение, но и устроить пожар себе или соседям. Гулин сидел на табуретке в палатке и кочергой помешивал угли в печке. Поддувало было открыто, тяга уютно гудела, раскаляя печку до красна. Гулин сидел и тупо таращился на то как кочерга ползает по горящему в печке углю. Свет в палатке был погашен и красные блики из печки ложились на лицо оцепеневшего от наркоты черпака. Я уже научился понимать, что значат покрасневшие белки глаз и узкие зрачки, смотрящие в никуда. Они значат, что человек принял дозу, ему хорошо и его с нами нет.

— Пойдем, что ли? — я осторожно тронул Гулина за плечо.

Он, кажется, даже не заметил моего присутствия и продолжал водить кочергой в печке, не понимая что он делает и на что смотрит.

Я оглянулся на дневального, ища помощи или совета. Что делать с «ужаленным» черпаком я не знал. Если повести себя неосторожно и каким-нибудь случайным пустяком, какой-нибудь невинной при других обстоятельствах мелочью, рассердить черпака, оглушенного наркотиком, то последствия могут оказаться непредсказуемыми. Мало ли что ему в угаре может придти в голову? Разнесет меня и полбатальона заодно, а утром скажет, что ничего не помнил. Воистину: не помнил, что творил. Только мне-то от этого не легче.

Дневальный-дух не знал чем мне помочь.

— Пойдем домой, — я тронул Гулина капельку решительней.

Гулин продолжал тупо смотреть на яркие угли и механически ворочать в печке кочергой. По его виду было непонятно: понял ли он меня, если вообще услышал.

— Подай воды, — тихо попросил он.

Я оглянулся на дневального хозвзвода, спрашивая глазами: «Где у вас вода». Тот развел руки, отвечая: «Воды нет. За ней идти надо».

— Подай воды, — снова тихо попросил Гулин.

— А где ее взять? — растерялся я.

— Как где? — этот вопрос был Гулину совершенно ясен, — в печке.

Он сказал это спокойно, как о само собой разумеющемся и даже обиделся на мою непонятливость: где же еще и брать воду, как не в печке?

Я снова оглянулся на дневального. Дневальный показал глазами на Гулина и помахал ладонью возле виска, дескать «С приветом!». Оценив обстановку как критическую я побежал за помощью к дедам. Полтава с Каховским на мое счастье не легли спать и рисовали сейчас эскизы для будущей подставки под комсомольский значок. Рисунки выходили красивыми и похожими на орден «Отечественная война». Вникнув в мое сообщение со всей серьезностью, деды пошли эвакуировать сбрендившего от наркотика черпака.